Модельерша
Шрифт:
А к Шурке-украинцу влекла меня моя собственная идейка простой жизни, которую я обрисовывала для своих милых приятельниц так: раннее утро на Украине, яблоневый сад, красивый, недалекий (это определение опускалось), но добродушный муж, широкая кровать, рядом с мужем, откинув расшитое красными узорами покрывало, лежу я (конечно, не я!) — полногрудая, здоровая, цветущая женщина, сама Anima, а между нами играет на кровати годовалый, голенький, смуглый ребенок; в комнату течет медовое тепло июльского утра, яблоко, как розовая планета, катится по голубой простыне, выпав из крошечных рук сына, а на обед, конечно, борщ и вареники, вечером забелеют в густой темноте хаты, запахнет горьковатым дымом, засветятся огоньки, придет к мужу сосед, принесет горилки (я мысленно улыбалась), я поставлю
Нiч яка Господи, зоряна, ясна,
Видно, хоч голки збирай!
Вийди, кохана, працею зморена
Хоч на хвилиночку в гай…
…Я выключала музыкальный центр, убирала кассету.
И прекрасно понимала, что такой жизни, конечно, не существует, что она отличается от реальной так, как созданный модельером украинский костюм от настоящей народной одежды или как деревня, воспеваемая поэтом-деревенщиком, давно переехавшим в столицу, от позабытого родного дальнего угла. То, что ощущалось мной на самом деле: и странная ностальгия по родной неведомой жизни, и нежное угадывание ее в незначительных и случайных чертах обыденности, — никого бы, наверное, не заинтересовало. Да и как выскажешь ту волну непонятных чувств, что вставала в моей душе, едва кто-то произносил одно лишь слово — Украйна? и как передашь ту бездну запахов, что налетала на меня, окружая и кружа голову, стоило чьим-то губам шепнуть — яблоневый сад? Все это оставалось со мной, было только моим и просвечивало сквозь шелковистую ткань стилизованных историй живыми жилками вечной правды — правды любви. И я спрашивала себя: что ближе к истине — та деревня, по которой поэт бегал в детстве, перепрыгивая через тяжелые черные лужи, где возились, похрюкивая поросята, или та, что осталась в его сердце, то есть деревня — чувство, а не деревня — предметы? Предметы не могут, ни живые, ни мертвые, остаться недвижимыми, а движение двулико: отрицая смерть, оно по сути ведет именно к ней. Борщ съедается, да и мясо в нем оказывается жестковатым, сосед напивается горилки до скотского состояния, лезет ночью купаться и тонет, ребенок годовалый вырастает… Наверное, трудно любить движение жизни, на большинство людей оно действует скорее отталкивающе, особенно — на женщину. Перемены враждебны ей — они несут угрозу гнезду. Желательно, чтобы все движущееся и меняющееся менялось и двигалось только в пределах круга ее материнской власти, как развивающийся плод растет и шевелится лишь внутри ее тела.
Сквозь лицо скучноватого Шурика зашумели украинские деревья, в голосе его отозвались протяжные, красивые голоса его предков, и влюбилась в него Ирина, чтобы выполнить свое простое предназначение — родить ребенка, вырастить его и лечь потом, точно фасолина, в сырую землю. Может быть, в удивительной прекрасной сказке о перевоплощениях есть правда? И тогда я, встретив Шуру, просто узнала его и вспомнила, как жили мы с ним когда-то в моей чернобровой Малороссии, и разве удивительно, что осталось в памяти самое лучшее: яблоневый сад, июльское утро, колодезная вода, наш годовалый мальчик, играющий в кровати, — осталось самое светлое — солнце и любовь — остальное укатилось как яблоко, засохло и забылось…
Ольга ушла. И мне стало жаль ее. Я не люблю, когда мне мешают путешествовать на моем диване под музыку или без нее. В реальных поездках есть определенность времени, прошлое зажато кольцом современных ритмов и форм, путешествие воображаемое не знает границ, а изображение на внутреннем экране даже ярче и четче, чем на экране японского телевизора. И я сама переключаю программы и сама же участвую в происходящем; возможно, у моего сына, которого пока у меня нет, будет не просто компьютер, а домашний экран, способный всегда показывать то, что захочет его фантазия. Насколько проще ему станет разобраться в своей душе! А вскоре на такие экраны начнут изгонять из человеческой психики монстров и чудовищ, вызывающих ужас и агрессию, и безжалостно уничтожать их с помощью собственного измученного воображения, чуть направляемого молчаливым психоаналитиком. Иногда я сама себе напоминаю подобный экран — так легко и совершенно
Но все же мне стало немного стыдно, что с Ольгой я была так неприветлива.
* * *
А я вечером у Ирины, бросив взгляд на Шуру, сообщила, как бы между прочим, что заходила к Наталье. Он сразу встал и вышел в кухню.
— Она была весьма недовольна, — призналась я.
— Ты, наверное, ввалилась, не предупредив?
— Да.
— А к ней надо — как к английской королеве. — Ирина закурила. — Знаешь, — она выпустила кудрявый дым изо рта, — просто она уязвлена, что я цапнула Шурку. Ты не представляешь, как она в него втюрена была!
Его величество господин случай столкнул нас с Натальей, кажется, еще через полгода. Но я могу и путать.
Самое смешное, что сестра моя к тому времени уже успела страшно заскучать со своим Шуриком-жмуриком. Он начал толстеть. Его раздувало как на дрожжах. Вечером он полулежал в кресле у телевизора, и дальше хоккея, сала с молоком и борща его интересы не простирались. Пел он, правда, выпив — это уж точно. "А попiд горою, яром-долиною козаки йдуть!" — орал он, заставляя нас подпевать: "Гей, долиною, гей, гей, широкую — козаки йдуть!" — и выкрикивал: "Гей! Гей!", почему-то вместо второго куплета он обязательно пел третий, вспоминал, каждый раз сокрушался и начинал петь с самого начала — и не было, не было его песне конца!
— Соседи услышат, не горлань! — раздраженно просила сестра. — Стенки-то у нас бумажные!
Шурик тихо злился. Все его недюжинные силы Ирка постаралась направить на сбережения, добычу и доставку. Потоки пота стекали с него на желтую кухонную плитку, когда он ухал на него мешок с деревенским мясом, просительно глядя на Ирку, как собака, ожидающая куска за свое хорошее поведение.
Шурка ничего в себе такого, как выяснилось, не имел.
— И что Наталья тогда в нем нашла? — поделилась как-то со мной сестра удивленно. — Битюг да и только.
— Надоел?
— Не представляешь как.
— Разведись, — предложила я.
— Нет, — сказала Ирка, — а ради чего? Другие еще хуже. Мой хоть зарабатывает прилично, обеспечивает мне в наше трудное время относительно спокойную жизнь. Вот рожу, обещал пойти в какое-то совместное предприятие, с немцами будет работать, озолочу, говорит, тебя, Иришик! Шубу хочет купить за пять тысяч. А я хочу две, одну норковую, а вторую по магазинам бегать из китайского волка. Наталья твоя от зависти сдохнет!
— Думаешь? — я засмеялась.
Наталья волновала меня, стоило мне о ней вспомнить, и влекла так же, как в детстве, когда, нарушив лагерные правила, уводила нас за деревянный забор и вела по узенькой вьющейся тропке, сбегающей к реке так отвесно, что я, помню, падала, катилась, но успевала уцепиться за коричневые корни и траву. И сейчас точно озноб побежал по мне.
— Думаешь?
— А что?
— Да так.
— Ты хочешь сказать, что она совсем не завистлива?
Я молча пожала плечами. Ну, что говорить с Иришкой?
— Все бабы одинаковы, — сестра вздохнула. — Когда мы были детьми, другое дело. И то мы с тобой все время дрались из-за кукол. Ты крысой меня обзывала.
— А ты меня воблой.
— А ты меня иголкой колола, помнишь? Я на даче сплю, ты подкрадешься — и ка-а-к уколешь! Вот стерва!
— Ты на себя-то посмотри, — сказала я, приобнимая ее за плечи, — на себя, на себя, тоже мне, курочка невинная!..
Как водится, на улице, столкнулась я как-то со своей бывшей одноклассницей Катериной. Был июньский день, из тех, что нравятся мне. Еще не пахнет городской пылью и бензином, еще листва свежая и небольшая, еще кажется, что впереди нечто удивительное; и само лето ведь удивительно после долгой, вялой, рыхлой зимы и грязной весны. Я шла в короткой юбке и ярком топе, я постукивала по асфальту небольшими каблучками и гордилась, честно признаюсь, своими длинными ровными ногами. И тут-то мне навстречу — коротконогая, как такса, Катька. Мы обменялись дежурными фразами, кто где и кто теперь кто, и я поинтересовалась — а ты? есть перемены? Пора бы, а?