Могу!

Нароков Николай

— Что? — не удержался и спросил Миша.

— Что? Как это сказать? Может быть, так: если бы ты мог пожалеть меня! Нет, я не то говорю!.. Пожалеть? Мне не надо жалости, я не жалости хочу, а… Вот я где-то читала про одну простую крестьянскую бабу… Она хвалилась своим мужем: «Он меня и любит, и жалеет!» Понимаешь? Вот такой жалости и я хочу! Чтобы ты меня любил и поэтому жалел… Нет, и не так! Чтобы ты меня жалел и поэтому любил, вот так я хочу! Но ведь ты не можешь меня полюбить? Не можешь? Вот ты сейчас сидишь и обнимаешь меня, а я чувствую: ты чужой! Или иначе? Не ты сам чужой,

а я тебе чужая! Да? Конечно, виновата только я… Во всем виновата! Что ты будешь думать обо мне лет через пять? — вдруг вздрогнула она. — Простишь? Нет, не прощай! Разве прощением можно изменить хоть что-нибудь? Но… Ничего! — глухо вздохнула она. — Пусть так! Пусть будет так! И ты за меня не бойся: я ведь сильная, я ведь справлюсь!

— С чем? — невольно спросил Миша.

Она приподняла голову и заглянула ему в глаза. Кажется, она хотела ответить на его вопрос, но сразу же взяла себя в руки.

— Со всем! — коротко и холодно сказала она. Секунду подумала и повторила с подчеркнутым значением, как будто угрожала кому-то или чему-то. — Со всем справлюсь!

Потом опустила ноги на пол, решительно встала и прошлась по комнате. Лицо стало холодным и твердым, как будто ее угроза «справиться со всем» чего-то потребовала от нее.

— Ты, вероятно, уже хочешь спать? — непонятно спросила она.

Миша посмотрел на нее: как сразу она изменилась! Не тот голос, не те слова, не тот взгляд. Что с нею? Неужели это она две-три минуты назад гладила его по щеке и ласково шептала: «Милый мальчик… Милый мальчик…»

— Спать? Да, хочу! — обрадовался он вопросу: так сильно не хотелось ему оставаться с нею.

— Так иди к себе и ложись…

Миша встал с дивана и нерешительно остановился. Он очень хотел поскорее уйти, но не знал, как это сделать. Сказать ей — «Спокойной ночи!» — и уйти? Или надо сказать еще что-нибудь? Или ничего не говорить?

— Так ты тогда… — словно бы вспомнила Софья Андреевна. — Вот полчаса назад… Ты не храпел у себя? Не спал и не храпел? Наверное?

— Я не спал…

— Да? Да? Не спал? Но ведь это значит… Это значит…

Она не договорила. И, внезапно ослабев, оттого, что вспомнила об этом храпе или хрипе, стоя на месте, пошатнулась.

— Господи! — чуть ли не с отчаяньем выкрикнула она. — Ведь это же… Это же… Неужели?

Миша повернулся и пошел, но у двери остановился. «Может быть, не надо уходить». А Софья Андреевна, не замечая того, что он не ушел, а стоит у двери, дрожащей рукой налила себе рюмку коньяку и торопливо выпила. Потом обернулась и увидела Мишу.

— Ты еще не ушел? — раздраженно спросила она. — Что тебе надо здесь? Уходи!

Миша повернулся и вышел. А она стала наливать и пить рюмку за рюмкой, не останавливаясь и не отрываясь, торопясь и давясь. В голове у нее помутнело, она покачнулась, сидя на диване, и, чтоб удержаться, схватилась за край стола. Бутылка упала, и коньяк полился по столу, а потом через край стола ей на колени. Она хотела было схватить эту бутылку и поставить ее, но только ухмыльнулась пьяной ухмылкой и скверно выругалась.

Утром Миша, едва проснувшись, отчетливо, со всеми подробностями вспомнил то, что было ночью. Вспомнил каждое слово Софьи

Андреевны и, главное, какой она была. Все было непонятно, но за всем (это было для него несомненно) стояло большое и, может быть, воистину страшное. И опять странное предчувствие так сильно сжало его, что он поморщился, как от боли. И оно, это предчувствие, показалось ему реальным: его можно увидеть, можно взять в руки. Что-то приближается, что-то стоит на пороге и, если не сегодня, то завтра придет. И Миша со страхом подумал о наступившем дне: «Может быть, это будет сегодня?»

И едва только подумал это, сейчас же почему-то вспомнился Табурин, именно он. Связи между страхом пред наступающим днем и Табуриным, конечно, не было, но страх вызвал мысль о Табурине, и Миша сейчас же обрадовался: «Да, да! Вот он может!» Что может Табурин, Миша не говорил себе, да и говорить не надо было, потому что было ясно: «Табурин может!» Все это было неопределенно, но чем неопределеннее было оно, тем казалось несомненнее. «Я позвоню ему и спрошу: «Можно мне повидаться с вами?» — решил Миша, но тут же сообразил, что звонить, пока Софья Андреевна дома, он не станет: «Не надо, чтобы она знала, что я хочу видеться с ним!»

Но когда Софья Андреевна уехала, он начал колебаться: звонить или не звонить? Первый порыв решимости прошел, и смущение, похожее на стыд, останавливало его. Он начал понимать, что ему нечего сказать Табурину, а если и есть что-нибудь, то ведь надо будет говорить «обо всем» и надо будет сказать «все». А этого он никак не сможет: сил не хватит. «Да разве же можно говорить о таком… стыдном?»

Но случилось так, как он не ждал: Табурин неожиданно сам позвонил ему. И едва только Миша услышал его голос, как почувствовал облегчение: что-то тяжелое спало с него, и он невольно улыбнулся.

— Это хорошо, что вы дома! — прогудел в трубку Табурин. — И Софья Андреевна тоже дома? — нетерпеливо спросил он, как будто в первую очередь хотел узнать об этом, а уж потом начать говорить с Мишей.

— Нет, она уехала.

— Да? — чуть ли не обрадовался Табурин. — Это тоже хорошо! Видите ли, мне надо поговорить с вами о важных делах, но я не хочу, чтобы об этом разговоре кто-нибудь знал. Как это сделать? Я вот что придумал… Я сейчас заеду за вами и отвезу вас к себе. Можно так?

— Да, спасибо!

— И мы, стало быть, потолкуем. А отвезу я вас не к Потоковым, потому что не хочу мешать дамам, а отвезу к себе. Я хоть и перебрался к Потоковым, но свою комнату оставил за собой и плачу за нее исправно. Там сейчас никого нет, так я вас туда и отвезу. Не возражаете?

— Нет, почему же…

— Ну, и ладно! Я через 15–20 минут приеду.

Глава 15

— Видите ли! — сказал Табурин, останавливаясь перед Мишей и стоя так твердо, как будто хотел вдавить каблуки в пол. — Говорить с вами я буду о вещах трудных, но думаю, что нам не так уж трудно будет говорить. Почему? А потому что мы — мужчины, черт возьми! И, значит, вилять и вихлять нам нечего, а будем мы говорить прямо и просто: сажа черная, вода мокрая, а сахар сладкий. Так?