Мои 90-е
Шрифт:
Когда я прошла первое собеседование в «Академию», я просто пищала от счастья… Думала: «Так, радоваться нельзя, вдруг все-таки не возьмут». А потом: «Нет, я сейчас порадуюсь по-любому, а потом еще раз, если возьмут». Два раза порадовалась.
Тогдашняя жена или подруга Пиганова – Ирина Меглинская – сидела на задней парте на наших лекциях. Серый кардинал. Богиня. И я мечтала, что буду вот так же когда-нибудь сидеть. Сама не очень умею снимать, но буду всегда рядом с процессом. И придумала: буду стилистом. Стилистов тогда нигде не учили. Даже не знали, что это такое. Даже лет пять спустя стилистами у y нас называли только мастеров по мейкапу. А я совсем другое имела в виду: постановку, образ, стиль… Чистое искусство!
В «Академии» нас учили как раз искусству. Мы узнали много таких вещей, которые были не просто не доступны, а даже как будто засекречены. Смешно, но так казалось. Просто не было еще интернета. И не было в России всей
На своей лекции в «Свободной Академии» первое, что сделал Пиганов – включил на проекторе (это был тогда еще диапроектор!) слайд с голой негритянской жопой. Нет, вообще – с эрегированным членом. На большой стене, в темноте засветилась картинка с огромным черным х-м. Мы все чуть не задохнулись. Но улыбались друг другу кривыми улыбками бывалых. Он показывал нам Роберта Мэпплторпа. Мэпплторп – это такой фотограф, очень известный – гей, из Нью-Йорка, он снимал своих красивых любовников и звезд андеграунда… Черные парни с белыми цветами, например. Все очень экзотично и эротично. А нам было по 18—19 лет. Действие происходило в каком-то полуразрушенном дичайшем здании в центре Москве. Постсоветские нищие пространства с тараканами и колченогими стульями, а на экране – индустриальный лофт, в котором жил фотохудожник. Он умер, кстати, от СПИДа. Даже болезнь эта казалась мне тогда романтичной. Этот мощный культурный шок, так и остался с нами на всю жизнь. Все это – смерть, искусство, гомосексуализм, эротика, индастриал, стиль, мода, черное и белое… – все это сложилось в такой сладкий лонгдринк, который помог мне надолго забыть колченогие стулья и убогую реальность.
Глава 3
О непростой жизни молодых фотохудожников: Наппельбаум, «Военторг», бабушкин шкаф и Тишинка. Эротика и антиэротика.
До прихода в страну капитализма, термин «фотограф» воспринимался исключительно как фотограф на паспорт. Или как диагноз: сальный хвостик, жилетка, кожаный кофр – романтика! У многих отцы увлекались фотографией – фотографировали своих жен на юге в купальнике среди скал. Иногда и не жен. Для этого и овладевали профессией: оптику изучали, химию, а ночами в ванной сидели над отпечатками – попадали в экспозицию с пятого раза. Максимум, что интересного можно было сделать после нашего техникума, – устроиться работать на Мосфильм, чтобы снимать кинопроцесс. Кадры из фильма потом гордо висели в коридоре киностудии. Но в пигановской «Академии» учились необычные люди: там был, например, чувак, который работал в КВД – болячки снимал крупным планом. Мы его очень уважали. Считали это «высшим» концептуализмом. Потом он все-таки «вышел в люди» и снимал какую-то рекламу.
Чтобы стать фотохудожником, я мутила разные странные stories: снимала, например, помойки и какашки. Но мой бойфренд всегда любил делать портреты. Как учили нас в техникуме, по заветам Моисея Наппельбаума: отринув с презрением шаблон рембрандтовского освещения. Так-то. А потом мне попался коричневый чемодан, стильный такой, годов пятидесятых, где внутри были наклеены обои. Такие вещи еще продавали последними партиями для солдат и морячков в магазине «Военторг» – плащ-палатки, лычки, кирзовые сапоги – все самое нужное советскому человеку.
Магазин находился в самом центре – на Воздвиженке. Сейчас там надменный бизнес-центр Voentorg, облицованный мраморной плиткой цвета каки. А раньше мы туда часто наведовались за реквизитом. Чемодан был героем многих творческих экспериментов. Например, я выкладывала рядом с ним карты, глобусы и голую подружку в целомудренных позах. Это была эротика. Черно-белая, естественно. Ну, а потом этот чемодан мною использовался вместо дамской сумочки. Еще у меня были скрипучие башмаки, которые продавались в строительном магазине для малярш. Практически «мартинсы», только кирзовые, и они немножко поскрипывали. И еще было бабушкино платье – зеленое, шерстяное… Бабушка была женой дипломата и путешествовала по заграницам именно в те суровые годы, когда многие граждане уезжали в совершенно ином направлении. Муж ее работал с Коллонтай и прочими видными политиками. В гостиной у них висела фотография в рамочке, где дедушка сидит с Черчиллем на переговорах. Фотка висела над гигантским деревянным радио с двумя ручками и динамиком из желтой материи. Гардероб у бабули был умопомрачительный: шелковые платья, опаловые серьги, меха…
Но она ничего этого не носила. Ей положено было по статусу что-то такое купить за казенный счет и выйти разок с дедушкой под ручку на прием, а потом она все это вешала в шкаф со вздохом облегчения. И ходила в рабоче-крестьянских платьях и теннисных
«Тишинка» – это целый культурный пласт. Там знакомились и создавались пары. Велись философские диспуты, рождались творческие идеи и снималось кино. Это был первый клуб неформальной молодежи под открытым небом. Первая тусовка фриков. На самом деле – рынок. Барахолка. Туда ходили каждые выходные, летом и зимой – ловить исчезающую эпоху, искать раритеты, «модно» одеваться по дешевке. Там я загнала свое мажорское выпускное платье. Хватило на несколько бутылок пива. Один раз там даже продавали шелковую красную рубаху в пятнах крови. Перед посещением рынка все встречались в маленьком подвальчике – кафе без названия, в народе – «Рога», в честь основного и единственного элемента декора на стене. Пили «настоящий» кофе в турке на песке. Приносили с собой в рюкзаках портвейн. Основательно прогревшись для длительной прогулки, шли на Тишку. Бродили среди пенсионеров, разложивших свой скарб на земле на газетках. За свою популярность Тишинка поплатилась тотальной реконструкцией. Сейчас там лицемерное подобие былой атмосферы – напыщенный «Блошиный рынок» со старинными плюшевыми мимишками по тысяче долларов.
Такие вот нарядные мы лазили по подворотням, да по чердакам: искусством занимались, фотографировали друг друга – какие мы прикольные. Так зарождалась fashion-фотография в этой стране. Один раз я вытащила на съемку девочку, которая казалась мне безумно красивой. Красивой «на лицо», как говорится, но с огромными, совершенно непропорциональными фигуре, бедрами. Она, в общем, конечно, догадывалась, что у нее что-то не совсем так… как у всех. Не совсем обычная красота. Но я, со своей эмпатией, развела ее и сказала, что это – как раз ништяк.
– Давай! Ты же красивая, снимем тебя красиво! Наденем черное трико… ну, конечно, голую жопу снимать не будем…
Хотя хотелось именно этого и, конечно… В этом бы была фишка. Но тогда мне не хватило смелости. Да, мы ее сняли, и это был апофеоз всей моей эстетики. Мы влезли в заброшенный дом, на чердак. Там везде валялся битый кирпич, и было одно окно, из которого падал луч света. И в этом луче света планировалось сфотографировать девушку. Романтика. Девушка дико стеснялась. Она была в леггинсах, в приталенном пиджаке и зачем-то в кепке. Я ее фотографировала на дерьмовый, но прикольный фотоаппарат «Любитель», с широкой пленкой: смотришь сверху в окошечко на матовое стекло и прокручиваешь кадр вручную. А Саша снимал меня, как я снимаю эту девочку. Очень концептуально. Мне кажется, это была эротика, все-таки. Очень странная, эстетская и немного… злая. Позже я прочитала у Сьюзен Сотаг, что фотографирование – это всегда акт агрессии, нападение хищника на жертву. По крайней мере, мой снобизм по отношению к толстожопому объекту съемки добротой назвать было сложно. Но это было осознанное творчество, а не просто извращенное либидо. Потому как народная эротика, которая нас окружала повсеместно, не устраивала меня никак: в кабинах дальнобойщиков висели фотографии веселых колхозниц в кружевных синтетических трусах. Пьяные шалавы в кабаках – как эталон сексуальности. Деньги, алкашка и шансон. Эротика, как ни крути, мать любой эстетики. А мы были какими-то уродами. Эстетическими извращенцами. Лично я так себя ощущала и гордилась этим.
Глава 4
Эстеты-миссионеры и бушмены. Подростковые иллюзии. Как стать фотомоделью и выйти замуж за иностранца. Картофельный салат, танец страсти мифический фотоаппарат.
Шел девяностый год. Мы интенсивно создавали отсутствующую в стране красоту. Поднимали общественный уровень вкуса. И чувствовали, что на стыке может родиться гениальный стиль. Но все же, я страстно мечтала уехать из России, чтобы покорить уже весь мир. Был у меня один знакомый фотограф, он пел в церковном хоре по выходным. Он тоже мечтал уехать. И уехал. Причем, по приглашению от западной галереи. Так уехать было верхом удачи. Стремительная и блестящая карьера. Так вот, он для этого снимал голых толстых баб в пионерских галстуках и прочих атрибутах развала великого СССР. Художественно, но некрасиво. Конъюнктурно как-то, по-предательски. Так вот, мы так точно не хотели. Интересно, что с ним было потом?