МОИ ДРУЗЬЯ

Бов Эмманюэль

Моряк набивал карманы камнями, чтобы утонуть быстрей.

– Делай, как я, – сказал он.

Ситуация осложнялась. Я не хотел говорить о своих деньгах, но молчать становилось невозможным. До самого последнего момента я надеялся, что какое-нибудь неожиданное событие избавит меня от необходимости сказать, что я обладаю известной толикой денег.

– Э… эй…

Отчаявшийся, который, вынимая камни, сидел на корточках у ящика с гравием, обернулся.

– Мы спасены!

Он смотрел на меня, не понимая.

– Я

обнаружил, что у меня есть немного денег.

Незнакомец поднялся, сделал шаг вперед. Камни соскользнули с его пальцев. Его глаза блестели, только по центру.

– У вас есть деньги?

– Да… да.

Остолбеневший, как случается, наверное, с воскресшими, моряк не шевелился. Слеза стекла к его бороде. Потом он внезапно подпрыгнул три-четыре раза подряд, с подниманием рук.

– У вас есть деньги?

– Да… да.

– Покажите… Покажите их.

Я открыл бумажник. Чтобы он не увидел всех моих банкнот, я вытащил один, который на воздухе свернулся.

– Держите, друг мой. Возьмите этот банкнот в десять франков.

Несчастный смотрел на банкнот с любовью, и целую минуту пытался его разгладить.

Мы вошли в ресторан, я впереди.

– Что хочешь заказать?

Теперь я называл его на "ты", потому что он мне был обязан жизнью, потому что был бедней, чем я.

– Как вы.

– Тогда красного?

– Да.

Нам принесли вина в чисто вымытом литровом графине, нарезанного хлеба и четыре колбаски, которые потрескивали даже в тарелках.

Я расплатился.

Я всегда плачу сразу. Так мне спокойней. Я знаю, что деньги, которые остались в бумажнике, принадлежат мне целиком.

Моряк набросился на колбаски.

– Осторожно, ешь не торопясь.

Он мне не ответил. Я почувствовал, что значение мое в его глазах уменьшилось.

Когда он кончил, я его спросил:

– Хорошо поел?

Он утер усы ладонью, прежде чем ответить "да".

Поскольку он меня не благодарил, я добавил:

– Было вкусно?

– Да.

– Ты наелся?

– Да.

Меня раздражало, что по-прежнему он не проявлял признательности.

Чтобы напомнить ему о подарке, который я ему сделал, я спросил у него:

– Те десять франков при тебе?

– Да.

И впрямь, он не был деликатным. Я бы на его месте был бы более вежлив с благодетелем. Ему повезло, что благодетелем оказался я. Я человек широкий, и я милосерден. Неблагодарность не мешает мне делать добро.

– Так как же тебя зовут?

– Племяш… а тебя?

Теперь он мне тыкал. Я заметил, что нельзя сходиться коротко с плохо воспитанными людьми. Они путают дружбу с фамильярностью. Они сразу воображают себя равными вам. Расстояние, вас разделяющее, исчезает. Что касается меня, то я никогда не сходился с людьми, которые, будучи выше меня, выказывали по

отношению ко мне фамильярность. Я прекрасно знаю, что это раздражает.

Не то, что Племяш меня сердил, но он мог быть более деликатным. Я был деликатен с Бийаром.

Но, поскольку я хороший человек, я ответил своему соседу:

– Виктор Батон.

Теперь краснота спелых фруктов окрашивала его скулы, над выступами костей. Борода перестала топорщиться. Крошки хлеба пристали к свитеру.

Несмотря на нехватку деликатности, Племяш был мне симпатичен. Наконец-то я нашел друга, на которого мог бы положиться. Он не знал никого, кроме меня. Моя ревность не имела оснований проявиться. К тому же, я гордился тем, что в этой жизни я более ловок, чем он. Когда мы выйдем вместе, он пойдет по улицам, которые мне нравятся; будет останавливаться перед магазинами, которые я люблю.

– Где ты будешь спать сегодня? – спросил я, прекрасно зная, что он бездомный.

– Не знаю.

– Не волнуйся, я тобой займусь.

Первой мыслью было устроить его у себя. Но очень быстро я оставил этот проект. Во-первых, консьержка бы сделала гримасу. А потом моя кровать – это святое место. У меня, как у всех, есть свои мании, особенно в моей комнате. Если бы мне пришлось засыпать, укрывшись на одеяло меньше, я бы всю ночь не сомкнул глаз. Утром, умываясь, я бы чувствовал себя неудобно. Лучше если я сниму ему комнатку в отеле. За десять франков в неделю можно найти совсем неплохую мансарду.

На этой последней мысли я остановился. Однако не спешил объявлять это моряку. Я предпочитал держать его в тревоге.

В это мгновение я почувствовал, что для него я провидение. Он был бледен. Когда богатые люди впадают в тоску, они умеют себя держать. Он был беден, он этого не умел. Его руки подергивались, как руки спящих, по которым прогуливается муха. Его беспокойные глаза двигались резко, как у негра.

Это нехорошо, когда испытываешь удовольствие, оказывая кому-нибудь милость. Однако меня можно было извинить, поскольку, если я и выдерживал его в томлении, то только для того, чтобы объявить ему хорошую новость. Я не вел бы себя так, если бы не хотел взять его под опеку.

– Хочешь выпить, друг мой?

– Да.

Я заказал еще литр вина.

Выпивая, я удостоверился, что мои ногти чище, чем у моего соседа. Я не знал, должен ли я гордиться этим или впасть в смущение.

Как только стаканы пустели, я сразу подливал из страха, что Племяш меня опередит. Если бы он взялся наливать сам, это бы меня шокировало. Мне казалось, что он не отдает себе отчета в моем превосходстве. Он мне тыкал; это уже было чересчур.

Мы были уже навеселе. Голова моя кружилась, как качели. Я ощущал, что стал хорошим, без задних мыслей, по-настоящему хорошим.