Мои эстрадости

Каневский Александр Семенович

Действие пьесы происходило в прошлом веке, графиня должна была быть в кринолине. Кринолина не достали, и Маша Рынская, которая играла графиню, вместо него приспособила старый бабушкин абажур. Маша была худенькая, маленькая, каждому «дышала в пуп». Поэтому она легко втиснулась в абажур и утонула в нём: виднелись только сверху – голова, снизу – ноги. В этом наряде она напоминала матрёшку для чайника, но Маша была довольна: именно такой она представляла себе даму из высшего порочного общества.

Графа играл

Гоша Бондарь. Он очень правдиво задыхался, хрипел, закатывал глаза, но каждые пять минут вскакивал, хватал мобильник и выбегал из комнаты: его жена недавно родила, ребёнок всю ночь орал шаляпинским басом и Гоша очень нервничал. Вместо себя, чтобы Маше было перед кем каяться, он оставлял свой стёганый пиджак, который носил вместо пальто. Пиджак лежал, раскинув рукава и бесстыдно обнажив ватин, изображая утеплённого графа.

– Прости меня, мой любимый! – взывала Маша к распростёртому пиджаку. – Убей меня! Задуши!..

Но пиджак и рукавом не шевельнул.

– Не верю! – кричал Рубен. – Где стыд? Где раскаянье? Где любовь?

– Я не могу любить эту телогрейку – оправдывалась Маша. – От неё нафталином пахнет, мне чихать на неё хочется!..

– Это не телогрейка, а безрукавка, – обиделся вернувшийся Гоша, – на лето у неё рукава отстёгиваются. – И укладываясь на место умирающего, добавил.

– В нашей комнате пальто не помещается.

Гоша жил в семейном общежитии, в комнатке, переделанной из кладовки, настолько тесной, что ему пришлось состричь свою шевелюру, чтобы занимать меньше места.

– Повторим, – скомандовал Рубен. – С момента соблазнения.

Маркиза-соблазнителя играл Эдик Беленький, застенчивый, неуверенный в себе воробышек, который панически боялся девушек и покрывался стыдливым румянцем при слове «ножка», даже если речь шла о ножке стула. Он был некрасив, неуклюж, не сценичен. Как он попал на актёрский факультет, как прошёл сквозь три тура жестокого конкурса, знал только его дед, который был запечатлён во всех театральных энциклопедиях и мечтал о продолжении династии.

– Ты ослеплён страстью, – втолковывал ему Рубен, – ты потерял и стыд и совесть, забыл о мужской дружбе… Бросайся на неё, бросайся!..

Эдик подскочил к Маше, покраснел и покрылся потом. Затем протянул дрожащие руки, но до Маши не достал: абажур-кринолин не давал ему подступиться.

– Хватай её! Обнимай! – командовал Рубен.

Маркиз забегал вокруг абажура, пытаясь дотянуться до любимой графини, но она была недосягаема в своей клетке.

– Граф, твоя реплика! – напомнил Рубен лежащему Гоше.

– Негодяй!.. Я ещё жив!.. – простонал Гоша, потом вскочил и попросил у негодяя. – Дай свою мобилу: у меня батарейка села.

Счастливый, что получил передышку, Эдик отдал ему свой мобильный телефон.

– Ты не мог бы позвонить после своей смерти? – с досадой спросил Рубен.

– Я

волнуюсь: Лера говорит, что он отказывается брать у неё грудь.

– Думаешь, он возьмёт у тебя? По телефону?..

Не отвечая, Гоша выскочил в коридор. Вместо него снова остался умирать его пиджак.

– Маркиз, – обратился режиссёр к Эдику, – то, что ты собираешься сотворить с графиней, нельзя делать на расстоянии… Ты можешь её, наконец, обнять?!

– Не могу, – промямлил Эдик, – абажур мешает.

– Маша, сними абажур, ты – графиня, а не настольная лампа!

– Я должна к нему привыкнуть.

– Ты должна привыкнуть не к нему, а к партнёру. Маркиз, стащи с неё каркас – это входит в твою сверхзадачу… Да не пальчиком, а руками, двумя!.. Сейчас помогу. – Общими усилиями они вытряхнули Машу из абажура. – А теперь бросайся на неё и целуй… Страстно! Запойно! По-звериному!

Науськанный им Эдик, изображая запойную страсть, щёлкнул зубами и укусил Машу за ухо. Она вскрикнула от боли.

– Хорошо! – обрадовался Рубен – Верю! А теперь толкай её на траву. Ну?.. Хватай! Бросай! Вали!..

Перепуганный Эдик страстно замычал, замахал в воздухе руками, но притронуться к Маше не посмел.

– Маркиз прекрати мычать, ты соблазняешь женщину, а не корову. Графиня, помоги ему!

С криком «йёо-о» Маша сделала выпад и дала насильнику подножку. Чтобы удержаться, он ухватился за неё, и они оба повалились на пол.

– Молодцы! Очень натурально! – радовался Рубен. – Где этот кормящий граф? Его реплика.

– Негодяй!.. – завыл Гоша из коридора, вбежал, рухнул на пол и доголосил. – Я отомщу тебе на том свете!.. – Потом взволнованно сообщил. – А теперь он икает, беспрерывно. Я должен что-то предпринять.

– Ты должен умереть, – сурово напомнил Рубен, и Гоша, натянув пиджак, распластался на полу.

– Прости меня, мой любимый, прости!.. – запричитала над ним Маша.

– Не верю! – остановил её режиссёр. – Неискренне!.. Да это и не мудрено при таком насильнике! – он бросил уничтожающий взгляд на Эдика.

– У меня не получается, – промямлил тот и снова залился краской.

– Эх, вы!.. Всё надо показывать самому!.. Смотри!

Он подскочил к Маше и, как в танце, перегнув её через колено, элегантно уложил на пол.

– А мне как себя вести? – спросила Маша.

– Вот так!

Рубен лёг с ней рядом и стал яростно дрыгать руками и ногами, пронзительно при этом визжа с французским акцентом:

– Не смей!.. Никогда!.. Не подходи! – Вскочил, подбежал к умирающему пиджаку (кормящего Гоши уже снова не было) и замахал над ним руками. – Прости меня, шер а ми!.. Прости!.. – Потом плюхнулся на пол и простонал умирающим голосом. – Уйди неверная… Проклинаю… – Два раза дернулся и затих.