Мои Службы
Шрифт:
– ---------
(Пишу на службе.)
Опечатка:
"Если бы иностранные правительства оставили в покое русский народ" и т. д. " Вестник Бедноты", 27-го ноября, No 32.
Я, на полях: "Не беспокойтесь! Постоят-постоят-и оставят!"
– ----
Пересказываю, по долгу службы, своими словами, какую-то газетную вырезку о необходимости, на вокзалах, дежурства грамотных:
"На вокзалах денно и нощно должны дежурить грамотные, дабы разъяснять приезжающим и отъезжающим разницу между
Разница между старым строем и новым:
Старый строй: - "А у нас солдат был"... "А у нас блины пекли" ... "А у нас бабушка умерла".
– --------------------
Только поздней поняла: "взят - конечно: нами!" Если бы белыми - так "отдан" (примеч. М. Цветаевой). 2 Готовая умереть, как французская королева (фр.).
Солдаты приходят, бабушки умирают, только вот блинов не пекут.
– -----------
Встреча.
Бегу в Комиссариат. Нужно быть к девяти, - уже одиннадцать - стояла за молоком на Кудринской, за воблой на Поварской, за конопляным на Арбате.
Передо мной дама: рваная, худенькая, с кошелкой. Равняюсь. Кошелка тяжелая, плечо перекосилось, чувствую напряжение руки.
– Простите, сударыня - Может быть, вам помочь?
Испуганный взгляд:
– Да нет...
– Я с удовольствием понесу, вы не бойтесь, мы рядом пойдем.
Уступает. Кошелка, действительно, чертова.
– Вам далеко?
– В Бутырки, передачу несу.
– Давно сидит?
– Который месяц.
– Ручателей нет?
– Вся Москва - ручатели, потому и не выпускают.
– Молодой?
– Нет, пожилой... Вы, может быть, слышали? Бывший градоначальник, Дский.
– ----------
С Дским у меня была такая встреча. Мне было пятнадцать лет, я была дерзка. Асе было тринадцать лет, и она была нагла. Сидим в гостях у одной взрослой приятельницы. Много народу. Тут же отец. Вдруг звонок: Дский.
(И ответный звонок: "Ну, Дский, держись!")
Знакомимся. Мил, обаятелен. Меня принимает за взрослую, спрашивает, люблю ли я музыку, И отец, памятуя мое допотопное вундеркиндство:
– Как же, как же, она у нас с пяти лет играет!
Дский, любезно:
– Может быть, сыграете?
Я, ломаясь:
– Я так все перезабыла... Боюсь, вы будете разочарованы...
Учтивость Дского, уговоры гостей, настойчивость отца, испуг приятельницы, мое согласие.
– ------------
* Моей сестре (примеч. М. Цветаевой).
– Только разрешите, для храбрости, сначала с сестрой в четыре руки?
– О, пожалуйста.
Подхожу к Асе и, шепотом на своем языке:
– Wi(р1)rweе (реш]ide[re]nT nlei[pet] te[pe]r spi[pi]...
Ася не выдерживает.
Отец: - Что это вы там, плутовки?
Я - Асе: "Гаммы наоборот!"
Отцу:
–
– --------
Начинаем. У меня в правой руке ре, в левой до (я в басах). У Аси - в левой руке ре, в правой до. Идем навстречу (я слева направо, она справа налево). При каждой ноте громогласный двуголосный счет; раз и, два и, три и... Гробовое молчание. Секунд через десять неуверенный голос отца:
– Что это вы, господа, так монотонно? Вы бы что-нибудь поживее выбрали.
В два голоса, не останавливаясь:
– Это только сначала так.
– ---------
Наконец, моя правая и Асина левая - встретились.
Встаем с веселыми лицами.
Отец - Дскому: "Ну, как вы находите?"
И Дский, и свою очередь вставая: "Благодарю вас, очень отчетливо".
– ---------
Рассказываю. По ее просьбе называю себя. Смеемся.
– О, он не только к шуткам был снисходителен. Вся Москва...
На углу Садовой прощаемся. Снова под тяжестью кошелки перекашивается плечо.
– Ваш батюшка умер?
– До войны.
– Уж и не знаешь, жалеть или завидовать.
– Жить. И стараться, чтобы другие жили. Дай вам Бог!
– Спасибо. И Вам
.Институт.
Думала ли я когда-нибудь, что после стольких школ, пансионов и гимназий, буду отдана еще и в Институт?! Ибо я в Институте и именно отдана (Иксом).
Прихожу между 11 ч. и 12 ч. каждый раз сердце обмирает; у нас с Заведующим одни привычки (министерские!). Это я о главном Заведующем, Мре, своего собственного, Иванова, пишу с маленькой буквы.
Раз встретились у вешалки, - ничего. Поляк: любезен, Да я по бабушке ведь - тоже полячка.
Но страшнее заведующего - швейцары. Прежние, кажется, презирают. Во всяком случае, первые не здороваются, а я стесняюсь. После швейцаров главная забота не спутаться в комнатах. Мой идиотизм на места.) Спрашивать стыдно, второй месяц служу. В передней огромные истуканы-рыцари. Оставлены за ненужностью... никому, кроме меня. Но мне нужны, равно как я, единственная из всех здесь, им сродни. Взглядом прошу защиты, из-под забрала отвечают. Если никто не смотрит, тихонько глажу скованную ногу. (Втрое выше меня.)
Зала.
Вхожу, нелепая и робкая. В мужской мышиной фуфайке, - как мышь. Я хуже всех здесь одета, и это не ободряет. Башмаки на веревках. Может быть, даже есть где-нибудь шнурки, но... кому это нужно?
Самое главное: с первой секунды Революции понять: Все пропало! Тогда все легко.
Прокрадываюсь. Заведующий (собственный, маленький) - с места:
– Что, товарищ Эфрон, в очереди стояли?
– В трех.
– А что выдавали? " Ничего не выдавали, соль выдавали.
– Да, соль это тебе не сахар!