Мокко

де Росне Татьяна

Мне казалось невероятным так легко вернуться к прежней жизни, в то время как эти последние недели, последние дни были ураганом эмоций. Но мне нужен был этот толчок вперед. Мне не хотелось больше думать о том, что я увидела, что услышала на вилле «Etche Tikki».

Я больше не хотела копаться во всем этом. Я телом и душой перенеслась в завтрашний день, во все то, что ждало меня в Париже. Ничего не удерживало меня здесь. Ничего. Но могла ли я отрицать, что во мне произошли непоправимые перемены, словно то, что случилось 23 мая, оставило невидимый шрам, который до сих пор сочился и который время от времени наверняка будет напоминать о себе едва заметным покалыванием?

Нет, я не стану думать о дочери, о ее любовнике, о боли, испытанной ее матерью. Не теперь. Я подумаю об этом позже, когда Лоран позвонит, чтобы рассказать мне о том, как все прошло. Вне всяких сомнений, девушке грозит серьезное наказание. Вождение без прав, наезд на несовершеннолетнего с последующим бегством с места происшествия… Тюрьма? Нет, мне не хотелось об этом думать. Только не об этом! Это уже не моя история. Это меня не касается. Больше не касается. Мне нужно подумать о чем-то другом. О завтрашнем дне. О моей жизни, которая возрождается, о нашей жизни, которая возрождается, обо всем, что ожидает нас четверых.

Маяк мигал с постоянной частотой. Я почувствовала, что засыпаю, убаюканная ощущением благополучия, но это мерное мерцание нарушало

мое спокойствие. Я повернула голову, чтобы спрятаться от слишком яркого луча, но мерцание оставалось в уголке моего глаза – настойчивое, непрерывное, и, чтобы окончательно от него избавиться, мне в конце концов пришлось повернуться к маяку спиной, а лицом – к югу.

Странная вещь… К моей безмятежности примешалось другое чувство. Что-то переменилось, изменило мое настроение. Откуда взялась эта горечь? Ведь в моей жизни отныне все будет хорошо: Малькольм вышел из комы, Эндрю сказал, что любит меня, и я завтра возвращаюсь. Почти осязаемая тоска вкралась мне вдушу. Я чувствовала, как она растет, набирает объем. Я ощущаю знакомую тяжесть в груди, ту самую, что прогоняла даже намек на радость в последние несколько месяцев. Я встала, оперлась локтями о перила, подставила лицо соленому ветру и посмотрела на юг, пытаясь понять причину этой непонятной грусти.

И вдруг мне вспомнились темные глаза. Я услышала голос – голос, когда она кричала: «С Лизой! С Лизой! С Лизой!» Ее глаза снова и снова – как луч маяка, настойчиво мигавшего у меня за спиной. И чувствуя, что слезы снова потекли по щекам, смешиваясь с морской солью, я поняла, почему и о ком плачу.

СЛОВА ПРИЗНАТЕЛЬНОСТИ

Спасибо Стелле и Жоэлю за то, что воспитали из меня чистокровную франгличанку.