Молчание
Шрифт:
Слабо улыбнувшись, Родригес снова опустился на траву. Этот карлик, выпятив грудь, как бойцовый петух, явно старался не ударить в грязь лицом перед чужеземцем в присутствии арестантов. «Обезьяна...
– усмехнулся Родригес.
– Вылитая обезьяна. И незачем хвататься за меч и принимать такой воинственный вид! Я не собираюсь бежать».
Он проводил взглядом пленников, поднимавшихся по склону; они вскоре исчезли из виду. С горечью он прошептал:
«Hoc Passionis tempore, Piis adauge gratiam 22 ... Господи! Не посылай им испытаний сверх меры! Они не выдержат новых мучений.
22
В час страданий яви милость уповающим на Тебя (лат.).
Старик-самурай поднес ко рту сосуд с водой и сделал несколько мелких глотков, запрокинув голову, как пьющая курица.
– Я не раз беседовал с разными падре, - сказал он совсем другим, даже каким-то заискивающим тоном.
– Вы понимаете по-японски?
Легкое облачко ненадолго скрыло солнце, в лощине потемнело, среди травы громко застрекотали молчавшие до сих пор цикады.
– Мужичье - дураки. Но их жизнь или смерть, падре, целиком зависят от вас.
– Родригес не очень понимал, куда клонит хитрый старик, но было понятно, что он старается заманить его в западню.
– Простолюдины не способны думать своей головой. Толку от них все равно не добьешься. Но если вы скажете одно маленькое словечко...
– Какое словечко? Что я должен сказать?
– «Отрекаюсь»...
– Старик с треском захлопнул веер и усмехнулся.
– «Отрекаюсь», вот что...
– А если я откажусь?
– со спокойной улыбкой сказал священник.
– Тогда вы меня убьете?
– О нет, нет!
– Самурай грустно вздохнул.
– Ни за что! Тогда эти олухи стали бы упорствовать еще больше. Мы уже допускали подобные ошибки - и в Нагасаки, и в Омуре. Христиане - народ упрямый.
Старик тяжело вздохнул, но было понятно, что все это - сплошное притворство. Родригес испытывал даже своеобразное удовольствие, поддразнивая эту маленькую обезьяну.
– Как истинный падре, вы должны проявить милосердие к этим крестьянам,..
Родригес невольно улыбнулся. Какая наивная, детская логика! Неужели он надеется этим чего-то добиться?.. Увы, Родригес совсем не учел, что его собеседник столь же по-детски впадает в ярость, потерпев поражение в споре.
– Итак?..
– Казните меня одного...
– пожал плечами священник, насмехаясь над самураем.
На лице японца выразилась гнев и досада. С неба, затянутого тучами, донеслись далекие раскаты грома.
– Ну что ж... Они будут очень страдать - из-за вас!
***
Его втолкнули в хижину. Сквозь плетеные стены, поставленные прямо на голой земле, проникали, как нити, солнечные лучи. Снаружи доносились голоса стражников. Куда они увели христиан? Те исчезли, как в воду канули. Обняв колени руками, он сидел на земле и думал о Монике и одноглазом. Потом ему вспомнилась деревня Томоги - О-Мацу, Итидзо, Мокити, - и сердце сжалось от боли. Будь у него время для размышления, хотя бы одна минута, - он мог бы благословить этих несчастных крестьян... Но он даже не подумал об этом. Это означает, что он утратил спокойствие духа. Он даже забыл спросить у них, какое нынче число, какой день, какой месяц... Даже об этом он позабыл. Он потерял чувство реальности, ощущение времени и сейчас не смог бы даже сказать,
Четок у него не было, и он стал повторять «Pater noster» и «Ave Maria», загибая пальцы, но как вода проливается из уст тяжко больного, так и молитва не достигала сердца. В сущности, его больше занимали стражники, болтавшие под дверью хижины. Чему они так радуются? Мысли его вновь возвратились к освещенной оливковой роще, к людям, державшим пылающие черным пламенем факелы, равнодушные к судьбе Иисуса. Те стражники тоже были людьми. И тоже были безразличны к судьбе другого человека... «Истинный грех, - подумал он, - это вовсе не ложь, не кража. Грех - это равнодушие, позволяющее одному человеку попирать жизнь другого, нимало не думая о тех муках, что он причиняет...» И тут молитва зазвучала из самых глубин его сердца.
Внезапно на прикрытые веки упал луч света. Кто-то осторожно, стараясь не шуметь, приоткрыл дверь. Родригес успел поймать устремленный на него взгляд узеньких, недобрых глаз. Но, когда он поднял голову, человек мгновенно исчез.
– Говоришь, он ведет себя смирно?
– спросил незнакомый голос у стражника, только что заглядывавшего в дверь. В ту же минуту дверь отворилась. В потоке света, хлынувшем в хижину, возникла фигура самурая - не того старого, а другого, без меча.
– Сеньор...
– позвал он.
Он говорил по-португальски. С причудливым акцентом, с запинкой, но сомневаться не приходилось - то был безусловно португальский язык.
Родригес вслушался - да, в его речи встречались ошибки, но смысл сказанного был совершенно ясен.
– Не удивляйтесь, - продолжал незнакомец, - в Хирадо и Нагасаки много переводчиков. Но вы, падре, свободно владеете японским? Угадайте же, где я выучил португальский?
– Он болтал, не дожидаясь ответа и непрерывно обмахиваясь веером, так же, как давешний самурай.
– Стараньями португальских падре в Ариме, в Амакусе, в Омуре были созданы семинарии. Но это вовсе не означает, будто я - вероотступник... Да, я крестился, но, разумеется, с самого начала не собирался стать монахом и вообще христианином. В наше время для сына рядового неимущего самурая только учение - путь к преуспеванию.
Японец усиленно подчеркивал, что не является христианином. Родригес с бесстрастным лицом слушал болтовню гостя.
– Почему вы молчите?
– с некоторой досадой спросил тот.
– Падре всегда презирали нас, японцев. Я знал одного падре, его звали Кабраль - так тот нас и за людей не считал. Приехал в Японию, а сам насмехался над нашими жилищами, над языком, высмеивал нашу пищу, наши обычаи. Даже выпускников семинарии отказывался вводить в сан.
По мере того как он вспоминал, незнакомец все более распалялся. «Гнев этого человека, в общем-то, не лишен основания»,- подумал Родригес. Он помнил, что рассказывал о преподобном Кабрале падре Валиньяно, как сокрушался, что из-за его высокомерия Церковь теряет священнослужителей и верующих...
– Я не похож на Кабраля.
– В самом деле?
– Собеседник негромко рассмеялся.
– Что-то не верится...
– Почему?
В сумраке было невозможно разглядеть выражение лица посетителя. Но Родригесу было достаточно этого тихого смешка, чтобы в полной мере ощутить его гнев и злобу. Служба священника научила его понимать человеческие чувства, слушая с закрытыми глазами исповедь прихожан. «Он стремится отмежеваться не столько от падре Кабраля, сколько от собственного прошлого»,- смутно подумал он.