Молчуны
Шрифт:
Ляля вскочила и заметалась по комнате. Ее раздражало многое: хамство, высокомерие, самоуверенность в сочетании с низким интеллектом, безответственность, но принуждение и невозможность выбора приводили ее в исступление. Ситуации, когда ее ставили перед фактом, случались крайне редко, и она каждый раз готова была пожертвовать многим, чтобы вырваться из замкнутого круга. Но сейчас… Сейчас все было намного серьезнее, и угрозы касались не ее лично. Ляля остановилась и застонала. Та черная дыра внутри за ночь не исчезла. Она все также пугающе зияла и всасывала в себя все хорошее, выплескивая обратно страх
Женщина в маске вернулась ровно через час. Она повела Лялю по коридору, похожему на те, по которым Лялю вели вчера. Ей пришла в голову мысль, что именно такие коридоры должны быть в тюрьмах: длинные, полутемные, пугающие любого, кто в них входит. Все двери вдоль стен были металлические, с небольшими окошками на уровне глаз. Металл, металл, металл… Ляле казалось, что даже запах в коридоре был металлический, как запах крови. В конце коридора они остановились перед очередной металлической дверью. Женщина провела рукой над магнитным замком, и двери разъехались.
– Оперировать здесь, – сухо бросила ей сопровождающая.
Ляля в изумлении осмотрелась. Операционная была пуста. Лишь в углу стояла стерилизационная кабина.
– И? – Ляля повернулась к сопровождающей.
– Идите в кабину, – кивнула та.
– Пациентка где? Мне нужно ее осмотреть.
Женщина нехорошо ухмыльнулась.
– Потом.
Ляля сжала зубы. Сейчас она в тупике, загнана в угол и беспомощна. Но возникнет момент, когда из тупика удастся улизнуть, и тогда ей потребуются силы. С трудом подавив желание закатить скандал, она разделась, влезла в кабинку, где автомат мгновенно опрыскал ее кожу дезинфицирующим раствором и затянул тело в стерильный облегающий комбинезон.
– А теперь?
Женщина подошла к стене и коснулась ее в нескольких местах. Внезапно комната ожила. Стенная панель задвигалась и вытолкнула длинный столик с операционными инструментами, сбоку от него выкатился кардиотокограф, лазерный нож, жидкий силикатор для обработки раны и другое привычное для Ляли операционное оборудование. Через несколько минут комната заполнилась и стала похожа на обычную операционную. Ляля с изумлением наблюдала за метаморфозами, но самое сильное потрясение ждало ее впереди. Стена в очередной раз открылась прямоугольным проемом, и оттуда выползла каталка с человеческим телом. Каталка выскользнула ровно наполовину – так, чтобы в видимости оказались только торчащий кверху округлый живот и ноги. Остальная часть тела осталась скрытой за непроницаемой перегородкой. Ляля растерялась и замерла. Ее провожатая успела натянуть стерильный комбинезон и теперь стояла у операционного столика с инструментами.
– Рядом кардиотокограф, можете сами посмотреть. Ребенок умирает, – равнодушно бросила она.
Ляля отметила про себя, что беременность недоношенная. Она схватила датчик и прижала его к торчащему животу. Сердце ребенка билось намного медленнее положенных минимальных ста двадцати ударов в минуту. Девяносто пять… Девяносто… Ребенок неуклонно задыхался в материнской утробе, и нужно было срочно его извлекать.
– Наркоз? – обернулась она.
– Уже. Кожа обработана – можете начинать.
–
– Что за черт? – недоуменно прошептала она, и услышала мужской голос над ухом.
– Нет времени, надо срочно извлекать.
Ляля быстро рассекла оставшиеся ткани, уже не удивляясь желтоватому цвету матки, и через пару минут вытащила из раны малыша. Он был совсем маленький, в густой смазке, с тонкими гуттаперчевыми ножками. Крохотное сморщенное личико было неподвижно, губы плотно сжаты. Ляля увидела, что пуповина частично пронизана желтыми нитями, которые, словно мицелий, тянулись от плаценты вверх к ребенку извивающимися линиями.
– Зажимы на пуповину! Режь! – страшным голосом крикнула она ассистенту и с облегчением увидела, как тот мгновенно пересек пуповину.
Провожатая ловко подхватила ребенка в специальный поднос. Ляля только успела увидеть, как она вложила его в открывшийся проем в стене.
– Он не дышит! Нужен неонатолог! – закричала она.
– Дышит, дышит, – невозмутимо ответила медсестра и вернулась на свое место.
Ляля в отчаянии подняла глаза на ассистента. Лицо его наполовину было закрыто маской, и Ляля видела только глаза: темно-серые, спокойные, непроницаемые. Его принадлежность к медицинскому братству давала ей уверенность, что он поможет.
– Что происходит? Кто это? Мне нужно знать… Почему… – она замолчала, видя, как взгляд ассистента остается таким же непроницаемым и холодным.
– Знать вам не нужно. Надо извлечь плаценту и зашиваться. Впереди еще несколько операций, – ответил он резко, и Ляля разозлилась на себя из-за неоправданных ожиданий. Глупо, как же глупо полагать, что профессия врача автоматически делает его порядочным человеком! Ей пришлось закрыть глаза и глубоко вдохнуть, чтобы сконцентрироваться на операции, но внутреннее яростное дрожание не исчезло. Она аккуратно проникла рукой в матку и также аккуратно отслоила плаценту, с наслаждением размышляя, что хорошо бы запустить ею потом в лицо этому мерзкому предателю. Но когда она извлекла плаценту, ей стало не до поруганных отношений медицинского сообщества: обычно мясистая, темно-красная материнская часть плаценты была желтой, сухой и крошилась в руках. Ляля подняла глаза на ассистента.
– Что это? Не молчи, черт тебя дери, что это такое? – прорычала она.
Мужчина отвел глаза, правое веко у него дернулось.
– Пациентка участвовала в одном из научных экспериментов. До беременности, – поспешно добавил ассистент, увидев, как исказилось яростью лицо Ляли.
– Ах, вы мерзавцы…, – только и смогла проговорить она.
– Я здесь, как и вы, чтобы выполнять свою работу! – негодующе ответил ассистент. – Мы не имеем право обсуждать что-то другое. Поэтому настаиваю, чтобы вы держали свое мнение при себе! Делайте молча работу и у вас не будет проблем!