Шрифт:
Автобусы до стройки еще не ходили, и Катя доехала с попутной машиной.
— Здесь, — сказал шофер, и помог Кате открыть дверцу.
Она спрыгнула прямо в снег, куда кивком головы указал шофер, и не увидела стройки. Белый пустырь лежал под низко нависшим небом, какая-то машина работала среди поля, кажется, экскаватор, кирпичное строение на метр поднялось над заснеженной землей, да неестественно длинный поезд, наверно, вагонов в двадцать пять, без паровоза стоял среди поля. К поезду тянулась узкая, вся в буграх и колдобинах, дорога.
Длинный поезд оказался вовсе не поездом, а временным поселком на колесах. В вагонах разместились общежитие, магазин, буфет, стройконтора, красный уголок, медпункт.
В конторе было людно, шумно и накурено. Молодой парень стоял перед столом и кричал на начальника:
— А я не желаю! Нету условий — и не желаю! Столовой нету, кина нету…
— Тут ничего нету, — вмешался богатырского роста человек в распахнутой телогрейке и сдвинутой на затылок шапке. — А если бы все было, тебя бы сюда не позвали.
— Не желаю! — упрямо повторил парень.
— Не желаешь — уезжай, — сказал начальник очень спокойно, что-то написал и подал парню бумагу.
Наступила пауза, но Катя не решалась обратиться к начальнику: ведь другие пришли раньше ее. Однако тот сам окликнул:
— Девочка, тебе что?
Он смотрел прямо на нее, и все смотрели на нее.
— Я не девочка, — возразила Катя с достоинством. — Мне девятнадцать лет, и я приехала работать на стройку.
— Женщин не берем, — отрезал начальник. — Приходи в мае.
— Но я же приехала, — растерялась Катя. — Издалека.
— Откуда?
— Из Ялты.
— Из Ял-ты? Экая молекула, — усмехнулся богатырь.
— Я хочу строить завод, — сказала Катя. — И я ни за что не уеду обратно, — добавила она непреклонно.
— Черт знает что, — с усмешкой сказал начальник. — Один ни за что не останется, ты ни за что не уедешь… Каждый свои законы устанавливает. Ладно, будешь работать в кубовой.
Катя не поняла.
— В кубовой? А что делать?
— Воду кипятить. Пустяка не знаешь, а поехала куда глаза глядят.
Начальник уже писал Кате какую-то бумажку.
— Нет, — сказала Катя, — я не буду воду кипятить. Я приехала завод строить.
— Ну, не будешь, так уезжай, — рассердился начальник. — Нет для тебя другой работы.
И он заговорил с другими.
Катя не слушала, о чем они там говорили. Она стояла возле окошка, смотрела на белую степь и тихо плакала.
Вдруг она почувствовала на плече чью-то тяжелую руку. Катя вскинула глаза: тот великан в расстегнутой телогрейке смотрит на нее и смеется. Она плачет, а он смеется.
— Ко мне в бригаду пойдешь, Молекула?
— Спасибо, — сказала Катя. — Пойду.
Катя смотрела доверчиво и серьезно, и улыбка сбежала с лица бригадира.
— Зачисляй, Иван Филиппович, — сказал он начальнику. — Зачисляй в мою бригаду свежий кадр.
— Шутишь? — угрюмо спросил начальник.
— Нет, — сказал великан, — какие уж тут шутки, если
— Малышева, — сказала Катя. — Малышева Екатерина Николаевна.
В бригаде, когда он привел новую каменщицу, тоже подумали, что он шутит.
— На что нам девчонка? — крикнул рыжий Степка. — При такой фитюльке и выругаться не смей!
— Это точно, — подтвердил бригадир. — Услышу дурное слово — добра не ждите. Кельму-то видала когда, Молекула? — обернулся он к Кате. — На вот, держи.
— Ничего, — сказал кто-то. — Она через неделю сбежит.
Но Катя через неделю не сбежала. Так и осталась в бригаде. Двадцать два парня и одна девчонка.
Работа каменщика на вид простая: надо взять кирпич и положить его на постель из раствора, потом рядом другой, третий, десятый, сотый, тысячный… В одной руке кельма, другой берешь кирпичи и кладешь, и так по одному кирпичику выкладываешь многоэтажные дома, огромные корпуса заводов, целые города.
Простая работа… Только раствор надо класть не как-нибудь, а ровным слоем, это ведь не повидло в пироге, тут требуется искусство каменщика — умело вести расшивку, чтобы прочная и красивая, без изъянов получалась кладка. Работа, может, и простая, если стоять в стороне да глядеть, как делают ее другие. А попробуй сам — семь потов на морозе прольешь, пока добьешься сноровки, и не однажды разберешь и заново сложишь косо выведенный ряд, и сам себя обзовешь с досады недотепой, завидуя ловкости опытных мастеров.
И Катя с муками, как все, нет, труднее, чем все — ведь каменщик — это, что ни говорите, мужская работа, — проходила суровую науку. Свистел над степью жестокий ветер, пробирал сквозь телогрейку, бросал в лицо снежинки, колючие, как стальные опилки. Катя плакала иногда, укладывая холодные, тяжелые кирпичи, а если приходил в эту минуту бригадир, вытирала тыльной стороной варежки щеки и говорила:
— Мороз какой, прямо слезы выжимает.
И бригадир, как тогда, в день первого знакомства, опускал ей на плечо сильную осторожную руку и говорил:
— Ничего… Вот погоди, весна настанет — будет легче.
И мороз как будто смягчался от слов бригадира. А Катины руки становились крепче, словно бригадир отдавал им часть своей силы.
Миновали дни, и настала весна. Сошли снега, по-новому, тепло и приветливо засияло солнце, и все переменилось, как обещал Васин. Наверно, перемены совершались каждый день, но маленькие перемены не замечались, а тут однажды Катя окинула взглядом стройку и увидела, что все другое.
Было поле — и нет поля. Пять новых кирпичных корпусов поднялись до крыши. Беспрерывно снуют по строительной площадке автомашины, три экскаватора роют котлованы под новые корпуса. Кирпичи, доски, железо, темные отвалы сырой земли загромождают площадку, на которой еще прошлым летом, должно быть, колосились хлеба. А сколько кранов! Один, два, три… Не меньше двух десятков.