Молекула
Шрифт:
Да, все переменилось. И Катина жизнь тоже. Уже нет вагончиков, в которых жили первые строители, — выстроили общежития. Вон они виднеются. Окна горят от солнца, словно в пламени. Не приходится больше кипятить чайники на костре и по очереди стоять за колбасой и хлебом на всю бригаду — открыли столовую. И профессия каменщика — не такая уж она недосягаемая и не такая уж она мужская, ну-ка отличите кладку — где вели ее мужчины, а где Катя Малышева? Не можете? Вот то-то и оно!
Могла бы Молекула работать всю жизнь каменщицей, да только манит ее высота. Задумала
Вот такие произошли на стройке и в Катиной жизни перемены. А еще стала она получать письма. Каждую неделю письмо, а иной раз и два. Катя хмурая и задумчивая ходила после каждого письма, смотрела себе под ноги и молчала.
Бригадир всегда замечал ее настроение. У другого кого из бригады случится переживание — не видит, а тут между глаз не пропустит.
— Что, Молекула, нос повесила?
— Да ничего. Так.
Потом откуда-то прознал про письма, хоть письма приносили в девичье общежитие. Подсел в обеденный перерыв, сам папиросу незакуренную в руках мнет, сам, не глядя на Катю, спрашивает:
— Кто тебе письма шлет? Родители?
Катя вздохнула.
— И родители шлют.
— А еще кто? Парень?
— И парень тоже.
Папироса у бригадира переломилась, отбросил он ее, так и не закурив.
— Что же он тебе пишет? Любит?
Катя искоса взглянула на могучую фигуру Васина, тихо сказала:
— Любит. Меня любит. И море. Море больше. Ну и пусть.
Она встала, не хотела говорить больше про те письма. Бригадир тоже встал, но все-таки спросил еще:
— Моряк, что ли?
— Нет. Домик у него на берегу моря. И сад. Сейчас уже цветет. Сидишь в беседке, и сквозь ветки море видно. Чудо!
— Что же уехала от этого чуда?
— Другое, свое хочу сотворить, — объяснила Катя, задумчиво глядя в лицо бригадиру. — Это разве не чудо, что мы с голой степью сделали?
— Понятно, — сказал бригадир. — А садов таких здесь не будет. И моря не будет.
— Знаю, — кивнула Катя. — Всю землю в одни руки не заберешь.
Они поговорили, и все пошло по-прежнему. Катя работала и училась, и шли ей письма, она их читала, а сама ходила грустная. А бригадир однажды в воскресенье уехал в город. Уехал на автобусе, а вернулся на мотоцикле. Купил мотоцикл, чудак. Нет чтобы новый костюм купить, на первомайский вечер явился в стареньком, а вот мотоцикл отхватил.
Но потом ребята в бригаде сообразили, что мотоцикл приобретен с прицелом. Стал бригадир в свободное время кататься: то по степи носится, то в город поедет. Да не один, а с пассажиркой. Сам на водительском месте сидит, правит, а Молекула на втором седле. Ничего ей, наверное, не видно из-за его широкой спины, а все же прокатиться не отказывается.
Мало того — бригадир обучил ее мотоцикл водить. Уже теперь она сидит впереди, а он пассажиром. И вся степь перед ними ковром расстилается под вечерним солнцем, и дороги, и деревни, и лес в отдалении на виду.
Только вышло однажды что-то у них неладное. В воскресенье уехали на
Бригадир вернулся пешком уже в сумерках. Лицо поцарапано: об ветку, говорит, задел. Может, и правда, кто его знает. Только с этих пор перестала Катя ездить с бригадиром.
Неугомонный Степан смеялся над ней:
— Чего же не катаешься на бригадирском мотоцикле? Дороги, что ли, стали тряские?
— Пускай «Волгу» купит, — отшучивалась Катя, — тогда буду кататься.
В сентябре перевели Катю на кран. Первый раз, еще на практике, полезла наверх по лесенке вслед за крановщицей — испугалась:
— Вера, подожди меня!
Ребята в бригаде слышали, засмеялись. А Вера задержалась, поглядела сверху:
— Что, боишься?
— Нет, — сказала Катя, — так просто.
Боишься, нет ли, а подниматься надо. Трусливые пусть за печкой сидят.
Правду сказать, и теперь еще иной раз жутковато Кате на большой высоте. Жутковато и радостно. Не увидеть людям с земли такой бескрайной зеленой шири, и стройку, и новый городок, и лес, и реку, и неба не увидеть им так близко, как видит Катя. И не всякому дано испытать счастливую гордость за власть над огромной послушной машиной. Повернут штурвал маленькие Катины руки, и тяжелый короб кирпичей поползет вверх, другое колесико Катя тронет — и двинется в сторону могучая стальная стрела. Звенит звонок: «Эй, люди, принимайте груз!»
Кран — как член бригады. Честно работает стальная махина, и в бригаде дело идет бойко. Закапризничает кран, закуражится перед молодой своей хозяйкой — не миновать бригаде простоя.
Но кран слушался Катю, редко выходил из воли. Аккуратно и быстро подавала Катя строителям раствор, кирпич, лес, железобетонные балки, и рос, поднимался новый корпус, в котором через несколько месяцев станут готовить удобрения для бескрайних русских полей.
И вдруг однажды груз ни с того, ни с сего проехал мимо строительной площадки, выше, выше, чуть не до самой стрелы поднялся, Васин и руками махал, и голосом кричал крановщице. Она, наконец, спохватилась, выключила подъем, а сама вниз смотрит из кабины, перекинулась, словно выпрыгнуть хочет. Бригадир тоже глянул вниз и увидел незнакомого человека.
Самый обыкновенный был тот человек. Роста среднего, худощавый, в черных брюках, в ковбоечке, светлые волосы на лоб упали. Ничем не примечательный человек, только что море любит, так кто же его не любит. А что для Кати с морем расстался, так ради нее с жизнью расстаться не жалко, не то что с морем.
А через три дня в обеденный перерыв, когда бригада Васина расположилась на бугорочке возле крана пообедать, спустилась Катя со своей высоты и подошла к бригадиру. Он протянул ей кусок хлеба с салом, спросил: