Молодожены
Шрифт:
– Нет, есть над чем. Ты забавный парень. Ты мне нравишься, когда говоришь все, что взбредет в голову.
Шарль думает о чем-то, наморщив лоб.
– Впрочем, Ариана, когда просыпается, выглядит тоже немногим лучше.
– Ну да? Правда?
– Честно. Морда отекшая, глаза как щелочки, груди расплюснуты… Конечно, вечером, когда мы куда-нибудь идем, это другая женщина. Ума не приложу, как у нее это получается.
– Кстати, не пора ли нам к ним вернуться? Наверно, мы уже больше получаса…
– Подождут. Мне что-то неохота к ним идти. Знаешь, я, наверно,
– Но нам с Вероникой надо идти домой… нас ждет baby-sitter.
– Ничего, не умрет! Она за это деньги получает. Ей что, плохо у тебя? Она хорошо пообедала и выпить может, если хочет, пусть себе сидит, курит и читает свои книжки. На что она жалуется?
– Она ни на что не жалуется, но Веро…
– Нет. Успеется. Наши бабы не скучают, можешь не волноваться. Они обожают клуб. Они обожают танцы, шум и все прочее. Пошли посидим в другом кафе, вся эта шпана вокруг действует на меня угнетающе.
Жиль не сопротивляется. Ночь в этих узких улочках, освещенных разноцветными фонариками и насыщенных тихим шелестом молодости и желаний, обладает особой прелестью, которая делает невозможным сопротивление. Ночь, заставившая стонать средиземноморского мальчишку, превращает эти улочки в сады Армиды, [37] расцвеченные мерцающими волшебными огоньками, и чьи-то прекрасные лица скользят мимо в темноте, как кометы. Колдовство ночи и алкоголя, обжигающего гортань. Все движется, и сплетается, и тонет во тьме, и пропадает навсегда. Лестница, обтянутая черным бархатом, ведет в какое-то подземелье. Приходится вцепиться в перила, чтобы не упасть. Приглушенный свет ламп. Чьи-то взгляды, которые вы ловите на себе, входя в зал. Осторожно переплываем зал, этот коварный океан, и пришвартовываемся к спасительному берегу – к стойке.
37
Героиня поэмы Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим», которая увозит своего возлюбленного Ринальдо в волшебный сад забвения
– Ну, козлик, что будем пить? – говорит Шарль, с нежностью поглядывая на Жиля.
– Ничего, я уже набрался… И ты тоже…
– Нет… Я угощаю… Два больших шотландских виски, пожалуйста…
– Послушай, давай вернемся в клуб. Нам здорово влетит…
Шарль нагло смеется. Он призывает в свидетели смутно вырисовывающиеся вокруг силуэты:
– Он боится, что ему влетит! Жалкий человек! Им полезно немножко подождать. Настал их черед. Ой, знаешь…
Его смех становится звонким и дробным, он хихикает, как лукавая субретка.
– Знаешь, ты здорово врезал сегодня Ариане.
– Я? Врезал?
– Да еще как! В ресторане. И с таким невинным видом. Ну и язычок у тебя – бритва! – Шарль хлопает Жиля по плечу. – Помнишь, что ты сказал насчет этого гада Фредди? Точно, от одного его вида блевать хочется. Почему я ему руку подаю, сам не знаю… А потом насчет Камю. Ты ее крепко уел, когда напомнил, как она прежде восхищалась Камю. Я получил
Добродушное выражение вдруг сползает с лица Шарля, оно становится жестким, и в его воспаленных глазах вспыхивает злоба.
– Когда она начинает трепаться о том, о сем, не считаясь ни с чьим мнением, словно все люди, кроме нее, дерьмо, я… я бы ей… ну не знаю, что бы я с ней сделал…
Он стискивает в руке стакан.
Они выходят на воздух, бродят по улицам. Потом заходят в другой бар. Молча пьют. Наконец Шарль говорит с таинственным видом:
– Я тебе сейчас скажу одну страшную вещь. Но только никому ни звука. Даже жене, понял?
Жиль глядит на него, силясь изобразить на своем лице внимание. Шарль выдерживает паузу. Он чуть отворачивает голову. Пустой взгляд устремлен прямо перед собой.
– Ариана изменяет мне, – говорит он чуть слышно. Жиль не знает, как ему реагировать, он часто моргает, но в полутьме бара этого не видно.
– Ты уверен? Давно это?
– Абсолютно наверняка. Я даже знаю этого малого.
– И ты идешь на это? Ты молчишь?
Шарль толкает Жиля локтем в грудь и подмигивает.
– Я олимпийски спокоен, – заявляет он. – Да к тому же…
И он снова хихикает, словно над неприличным анекдотом.
– …я тоже ей изменяю. Мы квиты. У меня вот такая девочка! (И он поднимает большой палец.)
– Ну что ж, если у вас так заведено… Если вы так счастливы…
Смех Шарля резко обрывается. Перед этими сбивами настроения просто теряешься.
– Счастливы? Кто счастлив? Ты, может быть?
– Да…
– И ты готов поклясться жизнью твоей дочки?
Жиль не отвечает.
– Вот видишь. Чего же зря болтать? Кто может быть счастлив в наше-то время? Погляди на этих мальчиков и девочек. Непохоже, чтобы им было весело: никто даже не улыбнется. А как они танцуют? Мрачно! И это счастье? Не смеши меня.
Однако Шарль не смеется. Он допивает виски.
– Я был счастлив, только когда был пацаном, – продолжает он. – Да, да, пацаном, лет в двенадцать или в тринадцать. А с тех пор никогда. Я бывал возбужден, весел, все, что угодно, но счастлив – нет!
– Пошли. Они уже, наверно, потеряли тер…
– Обожди, дай мне договорить. Не пожар! Дай договорить. В двенадцать-тринадцать лет я был на редкость чистым мальчишкой. Этаким волчонком, представляешь? С родителями – они были очень хорошие люди – мы по воскресеньям ездили…
– Получите! Сколько с нас?
– Да подожди, тебе говорят! – гневно останавливает его Шарль. – Я же не договорил. Так вот, в двенадцать лет я был на редкость чистым мальчишкой. По воскресеньям я со своими родителями…
– Ты все это уже говорил. Что ты хочешь сказать?
– …мы ездили в деревню на нашу маленькую ферму в Перш.
У Шарля слезы на глазах, он сопит, его кадык дергается.
– Ладно, ладно. Ты был чистый мальчишка. Ну и что с того?
– А то, что я превратился в марионетку.