Молодожены
Шрифт:
Однажды днем, после обеда, я попросила очередную медсестру принести мне лист бумаги и карандаш. Потом поставила одно из яблок, которые принес мне Джон, на прикроватную тумбочку, и принялась тщательно его копировать на белую поверхность листа. Я, закусив губу, выводила странные кривые линии, которые упорно не желали соединяться в красный аппетитный плод. Разозлившись, я отложила бумагу, отдышалась, стараясь успокоиться и взять себя в руки. Попробовала еще раз, но у меня снова не особо получилось. Пришлось смириться – я не художник. Может, только если Пикассо…
Потом я смотрела телевизор и пробовала провести параллели между разными героями передач и сериалов и собой, но – безрезультатно.
Выходило,
На следующее утро доктор пришел один, и я, под влиянием минуты и плохого настроения, пожаловалась ему на свои неудачные попытки. Он считал мой пульс, добродушно меня успокаивая:
– Не расстраивайтесь Вы так, милая. Вы поймите, что люди при частичной- то амнезии могут забыть какие- то приобретенные специальные знания, например, все слова иностранного языка, или разучиться играть на музыкальном инструменте, даже разучиться читать. Да- да! Не удивляйтесь. А у Вас полная ретроградная амнезия, чего же Вы хотите? Может, Вы известная скрипачка, или пианистка, но забыли, как играть. Хотя нет, – немного подумав, сказал он. – Если бы Вы были известной, Вас бы уже давно кто- нибудь опознал.
Ну вот, и здесь ничего утешительного. Что ж, пора бы уже привыкнуть.
7.
16 октября 1998 года.
Я постепенно начала вставать, потом и ходить. Вчера, когда я медленно передвигалась по коридору, для надежности придерживаясь рукой за стенку, выкрашенную в тот же вездесущий мерзкий белый цвет, мимо меня провезли женщину на каталке. По- видимому, ее отправляли на операцию. Ее седая голова мерно покачивалась на плоской подушке, рядом семенила медсестра.
Проезжая мимо меня, женщина повернула голову, встретилась со мной глазами и торопливо выпростала старую морщинистую руку из- под одеяла, протянув ее в моем направлении. Ее глаза расширились и губы начали шевелиться. Она явно меня узнала. Я подалась к ней всем телом, уже готовая оторвать от стены руку и вцепиться зубами в возможность раскрытия моей тайны. Но медсестра уверенно прижала ее обратно к простыням, заставив лечь и приговаривая: «Тихо, тихо, Вам нельзя волноваться, после операции поговорите. Все будет хорошо». Откуда она, интересно, знает, плохо будет или хорошо? Ясновидящая ты наша… Но мне ничего не оставалось, как проводить тележку безнадежным взглядом, а потом метаться в неведении по своей палате, ожидая, когда закончиться операция, а потом она отойдет от наркоза.
Так постепенно наступил вечер, и пришел Джон. Я подалась ему навстречу, забыв поздороваться:
– Она меня знает! Та женщина на каталке, она знает, кто я, – судорожно сжимала я его руку. – Она так смотрела на меня, узнавая…
– Хорошо, хорошо, только не волнуйся, тебе нельзя волноваться.
Он гладил меня по голове, не позволяя заглянуть в глаза.
– Я сейчас же найду ее и все узнаю, хочешь?
– Да, да, конечно, хочу! – Я чуть не кричала от нетерпения. – Может, она узнает и тебя тоже. Иди, иди же!
И вот я уже отталкивала его от себя, поторапливая. Он быстро повернулся и вышел. Бесшумно закрылась дверь. Я снова осталась одна со своими надеждами и страхами. Щеки мои горели, а руки были ледяными, я то и дело прижимала их к лицу, чтобы погасить пылающий под кожей огонь. Огонь не гас.
Он вернулся не скоро. У меня не было часов, но мне показалось, что прошло несколько суток с момента его ухода. Я уже устала бегать по палате, и молча сидела на своей
В свете ночника его лицо показалось мне очень бледным.
– Ну что? Что?
Я мяла покрывало, теребила его в потных ручонках, ждала и боялась услышать, что он мне скажет.
– Я не смог с ней поговорить, она спит.
Бессознательно я испустила громкий стон.
– Где же ты был так долго?
– Долго? Да меня не было полчаса.
– Всего полчаса? А мне показалось…
– Что тебе показалось? У тебя ведь нет часов. Хочешь, я оставлю тебе свои?
И он с улыбкой снимает с левого запястья плоские элегантные часы на кожаном лоснящемся ремешке. Я, как во сне, слежу за его движениями, и мне кажется, что меня обманули. Меня надули, как в детстве, когда фокусник- клоун доставал у меня из- за уха монетку, перед этим отвлекая мое внимание на что- то другое, милый жест, типа этого, с часами. Я трясу головой, я не ребенок. (Хотя надо взять на заметку, у меня появилось еще одно воспоминание детства).
Джон читает это в моих глазах и успокаивающе произносит.
– Не волнуйся. Во- первых, я кое- что узнал о ней на посту. А во- вторых, завтра с ней уже можно будет поговорить. Если хочешь, мы пойдем вместе.
Я растерянно киваю головой. Внимательно его слушаю.
Старую женщину зовут Мэри Скотт. Не смешно. Эти серые американские миллионные имена, как Джон, как Анна, как… Стоп, а ведь Джон и Анна… Ладно, забыли. Она не местная. Мэри Скотт появилась здесь вместе со своим мужем около восьми лет назад. Детей у них не было, жила пожилая пара скромно и достойно. Она работала кассиром в каком- то кафе, месяц назад вышла на пенсию, вполне заслуженную, между прочим. Я забыла сейчас, сколько ей лет, я до сих пор не всегда могу вспомнить все детали, сказываются последствия аварии. Ей делали пустяковую операцию по удалению камней из желчного пузыря. Маленькие такие камешки. Разноцветные. Они переливаются и перекатываются, как в калейдоскопе, я с замирающим сердцем поворачиваю его так и этак, абсолютно завороженная сверканием этих граней, и искрами полыхающего света.
Вдруг у меня вырывают из рук игрушку, и несколько раз сильно бьют по щекам. Я закрываю руками вспухшие и больные оттиски чьих- то ладоней, глаза мои наполняются слезами. Я поднимаю голову, надо мной нависла большая фигура, но я не вижу лица, мешают слезы, они все густеют и густеют, пока, наконец, не проливаются бешеным потоком, прямо на плюшевого мишку, на которого меня швырнула чья- то безжалостная рука. Я прижимаюсь к нему щекой, я знаю, что потом у меня на скуле отпечатается его маленький хитрый глаз, потом, когда я буду смотреть на себя в зеркало, размазывая слезы и судорожно всхлипывая от боли и унижения, а также от бессилия и ненависти. Ненависти страшной, как цунами, душащей и накрывающей меня с головой.
Даже проснувшись, я ощущала это сильное чувство. Я часто дышала, моя беленькая невинная рубашечка была мокрой от пота, от меня пахло скверным запахом страха. Но постепенно все успокоилось. Это только сон, дурной сон. Наверное, опять что- то вкололи. Вчера я сама не заметила, как уснула.
Утром я все время торопила время. Торопила кашу, торопила апельсиновый сок, опостылевшие пилюли и утренний обход. Торопила свои руки, которые никак не хотели просовываться в рукава казенного халатика. Торопила приход Джона. Но я так его и не дождалась. Я летела по коридорам своей больнички, к сестринскому посту. Летела, конечно, сильно сказано. Мой полет заключался в огромном желании не упасть и концентрации всей моей силы воли, чтобы почаще шаркать разношенными тапочками без задников.