Молодые львы
Шрифт:
– Я не знал, что вы можете ходить… – с изумлением произнес Христиан. Сестра говорила ему, что Гарденбург начнет ходить месяца через три.
Медленным, осторожным движением Гарденбург сбросил с груди одеяло. Христиан остолбенело смотрел на него, словно это был мертвец, вставший из могилы. Гарденбург деревянным, механическим движением перекинул ноги через край кровати и встал. На нем была мешковатая, вся в пятнах фланелевая пижама. Босые ноги бледными, грязными пятнами выделялись на мраморном полу виллы лионского фабриканта.
– Где его койка? – спросил Гарденбург. – Покажи мне, где его
Христиан осторожно взял его за руку и повел через узкий проход, пока колени Гарденбурга не коснулись матраца другой кровати.
– Здесь, – отрывисто произнес Гарденбург.
– Почему вы никому не сказали, что можете ходить? – спросил Христиан. Ему казалось, что он во сне разговаривает с пролетающими мимо окна призраками.
Стоя у кровати, слегка покачиваясь в желтоватой пижаме, Гарденбург хихикал из-под марлевого шлема.
– Всегда нужно, – произнес он, – скрывать кой-какие важные сведения о себе от начальства. – Он наклонился и стал осторожно ощупывать одеяло обгоревшего. Наконец его рука остановилась.
– Здесь, – прозвучал голос из-под «снежного сугроба», возвышавшегося над покрывалом. Голос был хриплый и нечеловеческий. Казалось, будто умирающая птица или медленно захлебывающаяся в собственной крови пантера, или проткнутая острой веткой во время шторма в джунглях обезьяна вдруг обрела дар речи, чтобы произнести одно последнее слово «здесь».
Рука Гарденбурга остановилась на белом покрывале, бледно-желтая и костлявая, словно старый рентгеновский снимок.
– Где она? – резко спросил он. – Где моя рука, Дистль?
– На его груди, – прошептал Христиан, уставившись на раздвинутые желтовато-белые пальцы.
– На его сердце, чуть выше сердца. Мы практиковались каждую ночь в течение двух недель. – Он повернулся и с уверенностью слепого дошел до своей кровати и снова лег. Он натянул простыню до того места, где над плечами поднималась маска из бинтов, похожая на древний шлем. – А теперь принеси штык. За себя не беспокойся. После твоего отъезда я припрячу его на два дня, так что никто не сможет обвинить тебя в убийстве. Я сделаю это ночью, когда в течение восьми часов никто не входит в комнату, и он будет молчать. – Гарденбург усмехнулся. – Часовщик очень хорошо умеет молчать.
– Хорошо, – тихо произнес Христиан, вставая со стула и собираясь уходить, – я принесу штык.
На следующее утро он принес простой нож, который украл накануне вечером в солдатском баре, пока его владелец, сидя за кружкой пива с двумя солдатами из квартирмейстерской службы, громко распевал «Лили Марлин». Он пронес его под кителем в мраморную виллу лионского фабриканта и засунул под матрац, как велел Гарденбург. Попрощавшись с лейтенантом, он уже в дверях бросил последний взгляд на две белые слепые фигуры, неподвижно лежавшие рядом в веселой, с высоким потолком комнате, в изящные высокие окна которой был виден сверкающий на солнце залив.
Выйдя из комнаты, он заковылял по коридору, тяжело ступая грубыми ботинками по мраморному полу. Он чувствовал себя как студент, окончивший университет, проштудировавший и чуть не выучивший наизусть все учебники.
18
– Смирно! – тревожно и резко прозвучал
Вошел капитан Колклаф в сопровождении старшины и сержанта Рикетта и начал свой субботний осмотр. Он медленно шел по тщательно выскобленному проходу казармы между неподвижными рядами чисто вымытых и выбритых солдат. Тяжелым, враждебным взглядом он обводил застывших перед ним людей, проверяя, как у них пострижены волосы и как вычищена обувь, не вглядываясь в лица, словно перед ним были не солдаты его роты, а позиции противника. Жаркое флоридское солнце ярко светило через незавешенные окна.
Капитан остановился перед вновь прибывшим рядовым Уайтэкром.
– Восьмой пункт инструкции об обязанностях часового, – бросил Колклаф, холодно уставившись на галстук Уайтэкра.
– В случае пожара или беспорядка подать тревогу, – отчеканил Уайтэкр.
– Разобрать постель этого солдата! – приказал Колклаф. Сержант Рикетт прошел между койками и сорвал постель Уайтэкра. В тишине казармы сухо зашуршали простыни.
– Это тебе не Бродвей, Уайтэкр, – заявил Колклаф, – ты живешь не в отеле «Астор», сюда по утрам не приходят горничные. Тебе придется научиться самому заправлять постель как полагается.
– Слушаюсь, сэр.
– Закрой свой поганый рот, – рявкнул Колклаф. – Когда я захочу, чтобы ты говорил, я задам тебе прямой вопрос, а ты будешь отвечать: «Да, сэр» или «Нет, сэр».
Колклаф пошел дальше по рядам, громко скрипя каблуками. Сержанты бесшумно двигались за ним, как будто производить шум – тоже привилегия чина.
Колклаф остановился перед Ноем и задержал на нем скучающий взгляд. Изо рта Колклафа шел противный запах, словно в его желудке что-то медленно и постоянно гнило. Он был офицером национальной гвардии из Миссури, а до войны служил приказчиком в похоронном бюро в Джоплине. «Его прежние клиенты, – подумал Ной, – вероятно, не замечали этого запаха». Он сделал глоток, стараясь подавить дикий смех, который поднимался у него в горле, когда капитан осматривал его подбородок, стараясь найти признаки бороды.
Колклаф посмотрел на тумбочку Ноя, на аккуратно сложенные носки и симметрично расставленные туалетные принадлежности.
– Сержант, – приказал он, – снимите крышку.
Рикетт наклонился и поднял крышку. Внизу были аккуратно сложенные полотенца, рубашки, шерстяное нижнее белье, разные другие вещи и книги.
– Сколько у тебя книг? – спросил Колклаф.
– Три.
– Только три?
– Три, сэр.
– Они государственного издания?
Под нижним бельем лежали «Одиссея», сборник стихов Т.С.Элиота и драматические произведения Бернарда Шоу.
– Нет, сэр, – ответил Ной, – не государственного.
– В тумбочках можно держать книги только государственного издания, – проговорил Колклаф, дыша в лицо Ноя. – Ты знал об этом, солдат?
– Да, сэр, – ответил Ной.
Колклаф наклонился, грубо отбросил в сторону шерстяное белье и взял потрепанную, в сером переплете «Одиссею». Ной невольно наклонил голову и стал наблюдать за капитаном.
– Смирно! – крикнул Колклаф.
Ной уставился на противоположную стену, на отверстие, образовавшееся в доске от выпавшего сучка.