Молох морали
Шрифт:
– - С чего бы?
– усмехнулся монах.
– Вы же ничего не проповедуете, не интересуетесь преступлениями, не волочитесь за женщинами и не верите в народное счастье. Лукавых советов тоже не даёте. С чего бы вам беспокоится?
– - Из-за недостатка логики, отец Агафангел.
Бартенев повернулся к нему, долго смотрел в лицо, потом странно смущаясь и отворотив глаза от собеседника, точно про себя пробормотал: "Мне померещилось, что у вас совсем не логики недостаток"
– - Конечно, грехи мои явны, - Нальянов рассмеялся.
– Окромя гордыни бесовской, грешен всем набором барским - от безделья и лени до уныния.
Бартенев,
– - Я вам не духовник. Но, хоть и умны вы пугающе, кажется, несчастны очень, - он умолк, заметив, что Нальянов отшатнулся.
Монах стал торопливо прощаться. Нальянов, как заметил Дибич, на прощание взял благословение, а после, не глядя на монаха, медленно пошёл к дому.
Дибичу не понравился услышанный разговор - и какой-то схоластической дидактичностью, и своей неотмирностью, и тем, что Нальянов был столь красноречив не с ним, а с монахом. Он поймал себя на том, что едва ли не ревнует. И бунтовало не самолюбие - снова заныло сердце. Он вышел из тени, шаги его зашуршали по гравию, и Нальянов, уже севший на скамью у входа, обернулся.
– - А, Андрей Данилович!
– он поднялся навстречу Дибичу.
– - Не знал, что вы с монахом-то знакомы.
Нальянов вдруг подался вперёд.
– - Агафангел? Вы его знаете?
Дибич кивнул.
– - Конечно. Учились вместе. Безумец. Загубленная жизнь. Сын Гордея Бартенева, богача-промышленника. Способности к математике, физике. Ему прочили блестящее будущее - и вот, всё насмарку. Богоискатель... Он служит в Павловске.
– - Григорий Бартенев, - пробормотал Нальянов, кивнув, и продолжил, резко меняя тему, - ну, и объясните теперь, Бога ради, смысл вашего красноречивого взгляда. Зачем вам пикник у Ростоцкого, точнее, зачем вам на оном увеселении я?
Дибич сел на скамью.
– - Честно? Я заинтересовался иррациональными вещами, а именно - вашим колдовским обаянием, и хочу попытаться разложить его на составляющие. Проанализировать.
Нальянов расхохотался, хоть и негромко и не очень-то весело.
– - Объектом разума может быть только рациональное, дорогой Андрей Данилович, - заметил он.
– Иррациональное же непознаваемо по определению. Его можно ощутить, но это, мне казалось, не про вас.
– - Господи, вы отказываете мне в способности чувствовать?
– удивился Дибич.
– - Боже упаси. Но вы собираетесь познавать фантомы.
– - Ну, нет. Вы - просто колдун. И я докопаюсь до разгадки.
– - Колдовство - в женской глупости, дорогой Андрей Данилович. Только женщина может быть одновременно верить комплиментам и быть уверенной, что мужчинам верить нельзя.
– Нальянов невесело усмехнулся. Он снова, казалось, зримо удалялся в свои мысли, был рядом и в то же время бесконечно далеко.
– - А как вам ваша сегодняшняя дама, мадемуазель Галчинская?
– любезно осведомился Дибич.
– - Она совершенно непереносима, но это её единственный недостаток, - с улыбкой ответил Юлиан, но глаза его в свете фонаря были почему-то откровенно злы.
Дибич подумал, что ему померещилось. Он попрощался с Нальяновым, однако направился вовсе не домой. Ему совершенно нечего было делать дома, и он решил сходить к Малеру: его портсигар опустел. Франц Малер жил на втором этаже над своим магазином и покупателям был рад в любое время. После
На душе было гадко. Дипломат никогда не выйдет из себя непреднамеренно: "нестерпимое положение" на дипломатическом языке означает положение, когда неизвестно, что делать, и потому приходится терпеть. И сейчас он попал именно в такое положение.
Мысли его были далеко, а воображение услужливо нарисовало перед глазами картину: кареглазая красавица, чьи тёмно-рыжие волосы отливали радужными бликами в отблесках каминного пламени. Он возжелал эту красотку, и теперь, морщась, вспомнил высокомерные слова Нальянова, столь унизившие его. "Зря..."
Однако, этот наглый барич та ещё штучка, мрачно подумал он. Лжёт и не краснеет. Неужто равнодушен? Неужели он способен предпочесть красотке Климентьевой - эмансипированное чучело? Но Дибич знал и Елизавету Елецкую. Ценил не высоко, девица казалась взбалмошной и недалёкой, но красавицей была редкой. Точно ли Нальянов совратил её, как сказал Маковский, или... как намекнул сам Нальянов, он пренебрёг ею? Павлуше да Бориске верить - себя не уважать.
Дибич пошёл к почте. Окно ещё горело, и он торопливо взбежал по ступеням. Телеграмму отправил в Париж Максу Лисовскому, которого в дипломатическом мире звали Ренаром. С кем только не связанный, он знал столь многое, что больше него не знали председатели обеих палат парламента, Леон Буржуа и Шарль Дюпюи - вместе взятые. В телеграмме Дибич попросил Ренара поделиться с ним сведениями: имела ли место связь Нальянова и Елецкой?
В точности данных Ренара сомневаться не придётся.
Глава 11. Разбитые мечты.
Каждый несчастен настолько,
насколько полагает себя несчастным.
Сенека
...Елена Климентьева всю ночь не смыкала глаз. Она ничего не понимала. Чтобы ей предпочли какое-то пугало в мужском пенсне - это не укладывалось в её голове. Но предпочтение это было даже демонстративным. Ей вспомнились странные слова тётки о том, что Нальянов - не человек, а нежить, и надо держаться от него подальше. Тогда Надежда Андреевна отказалась ей что-либо объяснять, да и разозлилась не на шутку. Но почему? В поведении Нальянова пока сквозило праздное волокитство за явно доступной и вульгарной девицей, и дипломат сказал, что Нальянов не ищет в женщине высоких достоинств и не умеет их оценить. Но во всём этом сквозило что-то нарочитое, точно напоказ сделанное. Почему? Не потому ли... ах, как хотелось в это верить, что он хотел скрыть свои подлинные чувства?
Анна Шевандина тоже была расстроена, но по другому поводу. Нальянов одним брезгливым движением брови и презрительным взглядом странно обесценил всё, о чём она мечтала. Высокие идеалы сразу показались ничтожными и жалкими, цели - неважными и даже смешными, а сами её учителя, Осоргин и Харитонов, в присутствии Нальянова не могли вымолвить ни слова, жалко блеяли что-то невразумительное. Но сам Нальянов отказался сказать, что исповедует. Почему? Ей смутно подумалось вдруг, что он считал собравшихся не достойными откровенности и не хотел "метать бисер..."