Молох
Шрифт:
Толпа бурными одобрениями приветствовала эти фразы, которые мне лично казались лишенными всякого здравого смысла. Но и Эльза разделяла восторги толпы, и, когда гром аплодисментов покрыл последнюю фразу Марбаха, ее руки выпустили мои пальцы и она, аплодируя, бросилась к окну. Это было совершенно инстинктивным движением, и ей сейчас же стало совестно; она избегала теперь встречаться со мной взглядом, и наши руки уже не соединились.
Теперь и я подошел к окну: речь Марбаха искренне заинтересовала меня. Он же продолжал:
– Быть может, до вас донесутся отдельные голоса, осмеливающиеся отрицать, опорочивать эту надежду, зароненную в наши сердца нашим героем, князем Бисмарком. Да, в том позор нашего времени, что немцы восстают против своей родины и осмеливаются
Гром аплодисментов приветствовал это провозглашение анафемы Молоху. Но в этот момент случилось нечто, до такой степени неожиданное и необычное, что только вызванное этой необычностью остолбенение и могло сделать это «нечто» осуществимым. Маленький седой старичок, одетый в черный редингот и белый жилет, медленно перелез через веревку, которая отделяла зрителей от эспланады, а затем подошел к трибуне и взобрался на нее. Это было сделано так быстро, так неожиданно, что никому и в голову не пришло задержать старика. Макс, командовавший парадом, оставался совершенно равнодушным к происходящему, а Марбах, усевшись на своем месте на официальной эстраде, с удивлением увидал на трибуне профессора Циммермана, который громко и ясно начал говорить, знаком приказав толпе молчать:
– Меня оскорбили, мне приписали такие действия и намерения, которых у меня и не было… И, если мне запретят защищаться, пусть от меня узнает весь мир, что на ротбергской территории свободная мысль находится в плену!
– Долой! Долой! – зарычал майор Марбах с эстрады и хотел броситься к трибуне, но принц схватил его за рукав и заставил сесть.
Молох продолжал:
– Я буду краток. То, что я хотел сообщить в своем докладе, я изложу теперь в нескольких словах. Я позволю себе напомнить моим соотечественникам, что я участвовал в походе семидесятого года, бывшем делом рук Бисмарка. Я получил французскую пулю в правый бок под шестое ребро, ну, а предшествовавший оратор, этот отважный вояка, сам никогда не был ранен, если не считать того, что безобидная петарда негра повредила ему мозги!
Публика захохотала. Марбах, как пруссак и кичливый дворянчик, в Ротберге популярностью не пользовался.
– Поэтому, – продолжал Молох, – я считаю себя вправе говорить о празднестве, за которое поплатился когда-то собственной шкурой… Так вот, эта война, где восторжествовали немецкий ум, немецкая воля и немецкое терпение, могла бы быть прекрасной, но нашелся человек, который помешал ей стать таковой!
– Кто же это? Кто же это? – закричала толпа, в первом ряду которой я видел Грету и госпожу Циммерман.
Грета, видимо, забавлялась на славу и изо всех сил старалась рассмешить гримасами и ужимками принца Макса, а госпожа Молох, опираясь затянутыми в перчатки руками на канат, в экстазе смотрела на мужа.
– Кто же это? Кто же это? – кричала толпа.
Когда шум несколько стих, Молох показал пальцем на титана, опиравшегося на меч, и сказал:
– Вот он!
В толпе, до этого разделившейся почти поровну на друзей и недругов оратора, теперь взяли
Но звонкий пронзительный голос старика опять покрыл шум, и толпа вновь с интересом прислушивалась к его дальнейшим словам. Он продолжал:
– Повторяю вам, что вот этот самый человек омрачил в глазах истории славу объединенной Германии. Вам не поможет, если вы будете кричать: «Мы всегда правы, и история не откажется признать нашу правоту!» История пишется не одними только немцами, ее приговоры диктуются мировой совестью. Ну, а эта мировая совесть, восхищаясь энергией, храбростью, умом этого самого немца, скажет: «Он искал успеха путем коварства и лжи и обесчестил этот успех жестокостью. И его преступления еще тем больше, что того же самого, что сделал он, можно было добиться без коварства, лжи и жестокости!»
Толпа волновалась все больше и больше. Тем не менее, слышались голоса, кричащие:
– Слушайте! Слушайте!
– Да, слушайте меня, – продолжал Молох. – Разве я не имею права говорить сегодня, в день ветеранов? Разве сам я – не ветеран?
– Браво! – закричали те же голоса.
– Я говорил вам, что сделанное этим человеком могло быть осуществлено без такого зверства. Я докажу это. В тысяча восемьсот сорок восьмом году депутация франкфуртского сейма предложила прусскому королю, Фридриху Вильгельму Четвертому, императорскую корону. Король отклонил это предложение. Кто же помешал ему принять его? Бисмарк! Он находил, что корона, предложенная руками разночинцев, ровно ничего не стоит. «Я не хочу возлагать на плечи моего повелителя царскую мантию, подбитую красной подкладкой», – сказал он, – и все-таки, когда через двадцать лет он возлагал на плечи Вильгельма Первого эту мантию, она была подбита красным: кровь двух народов окрасила ее!
В толпе пронесся легкий ропот, но оратора не прерывали. Принц Отто безмятежно слушал.
– Бисмарк ненавидел красный цвет либералов, но любил красный цвет крови! – продолжал Молох, – Коварство и ложь доставляли ему такое же наслаждение, как и жестокость! Да, жестокость, и это-то я не могу простить ему! Он особенно отличился во французскую войну. Эта война – позорное пятно на Германии! Вы можете усеять всю страну статуями Бисмарка, но это не помешает истории собрать все его возмутительные фразы! В Базейле, потянув в себя воздух, напоенный дымом пожарищ, он сказал, что поджаренный французский мужик пахнет жареным луком. Он набросился с ругательствами на генерала Фойхт-Реца, когда последний прекратил бомбардировку Тура, увидев вывешенный осажденными белый флаг. Он постоянно высказывал негодование по поводу инертности военачальников в расстреливании партизанов. Он приказывал делать как можно больше зла мирному населению, уверяя, что это делает население более склонным к миру. Под Парижем несколько безоружных бедняков копали из-под снега картофель – Бисмарк приказал стрелять по ним! Он с неудовольствием говорил, что солдаты расстреливают осужденных только по необходимости, но без всякого удовольствия. В Коммерси ему в ноги пала крестьянка, умолявшая о помиловании ее мужа, который ударил солдата вилами. Бисмарк дал ей выплакаться до конца и потом сказал: «Не беспокойся, славная женщина, твой муж будет повешен!»
Молох на минуту остановился, чтобы посмотреть, какое впечатление производят его слова. Видно было, что толпа чувствовала себя скверно, никто не протестовал. Майор совещался с принцем. Молох продолжал:
– Так вот в чем я обвиняю железного человека: он запятнал историю Германии. Вот почему я не могу помириться с увещеваниями дураков, предлагающих молодым немцам взять за образец Бисмарка. Только плохой начальник может сказать это! Благодаря подобным речам, весь мир стал не доверять Германии и рано ли, поздно, но Германии придется поплатиться за это. Поэтому во имя немецкой и общечеловеческой мысли я протестую против речей, в которых только что нападали на меня люди, не имеющие достаточной компетенции, чтобы судить меня! Плохой гражданин – тот, который из малодушия или жажды популярности искажает истину.