Молоко
Шрифт:
— Так вот примерно. Шапку-то надень, а то опять приемщика искать придется.
— Сползает, — словно извиняясь, отвечает Сергей.
— А уши подними, завяжи — крепче сядет.
Сергей торопливо выполняет совет.
— Давай, начинай помалу.
Таскать крюком намного быстрее, но не легче, и через некоторое время Сергей вдруг замечает, что давно уже считает от единицы до десяти, от
Но почему, ради чего он должен терпеть такую пытку, да еще каждый день?! Увольте… Решено — он больше здесь не появится. Ни за какие деньги. Пускай хоть сдохнут эти бутылки!
Мысль пришла, как открытие, и Сергей уцепился за нее, порадовался своей сообразительности, ему даже легче стало таскать проклятые пирамиды. И, раскручивая, обсасывая эту мысль, он с явным удовольствием думает о собственной жизни, в которой не будет вот этой комнаты, этих гремящих ящиков, а будут заботы более спокойные и привычные — несчастная любовь, например… А ящики, ладно, он даже прощает им, что они появились однажды. Ведь он не какой-нибудь неженка, и когда надо — может потерпеть. Может, но не каждый же день…
Сегодня он честно будет мучиться до конца, хотя мог бы плюнуть и уйти, вполне мог — что, его расстреляют, что ли? А маме он найдет, что сказать, мама поймет, на остальных — плевать. Он и знать их не знает, а самолюбие и все такое — переживет. Какое к черту самолюбие, если пальцы не гнутся?! Потом, когда решение окончательно утвердилось, потеряло свежесть и остроту, Сергей, вконец измотанный борьбой с ящиками, утрачивает чувство реальности.
А пирамиды с поллитровыми бутылками оказались тяжелее, чем с литровыми, потому что их по двадцать штук вместо двенадцати в каждом ящике. Ящиков этих больше, потому что бутылки ниже литровых. Кефир. Варенец. Простокваша. Ряженка. Сливки.
— Еще одна, — говорит шофер…
— Последняя, — говорит шофер…
Все. Нет больше ящиков, и Сергей удивился. Кажется, будь здесь еще одна полная машина, он, так же бездумно, с напряжением уже неощутимым, разгрузил бы ее.
Сергей кладет крюк на место, снимает рукавицы, надевает шарф, потом достает платок, вытирает пот и сморкается. Садится на флягу и тупо смотрит на красные горящие ладони, на скрюченные пальцы, прислушивается к боли, блуждающей в спине, в плечах, особенно правом. И наконец-то сознает — он разгрузил машину!..
Сергей вздыхает и сразу чувствует — устал. Однако с ужасом вдруг понимает, что сейчас ему отдыхать нельзя, что мучения не окончены — ведь надо еще проделать массу глупых и утомительных дел: запереть дверь, дойти до дома, умыться, постелить постель…
— Ну как, братка, подустал?
Сергей трясет головой, прогоняя наваждение…
— Есть немного, — признается он.
— Не беда, кефирчику тяпнем — полезно.
Валентин Григорьевич берет бутылку кефира, срывает бумажку, глотает и дает Сергею. Тот приканчивает ее вторым глотком, а шофер ставит бутылку на место.
— Теперь арифметикой займемся, — говорит он, — Фроловна просила объяснить тебе всю премудрость.
Шофер толкует, как заполняются бумаги, а Сергей следит за цифрами, слушает, пытается понять, ничего не понимает, но поддакивает и только поражается обилию писанины. Единственное, что он усваивает: на машину положено две бутылки «боя»,
Еще приемщик должен написать расписку шоферу, и Сергею это неожиданно понравилось. В общей сложности он расписался пять раз. Приятная, оказывается, штука — расписываться…
Валентин Григорьевич забирает литровую бутылку и уходит в машину. Сергей не решается взять свою долю. «Спрошу у мамы», — думает он.
Сергей проверяет замок наружной двери, удивляясь несоответствию между ветхой и легонькой дверью и внушительным замком, одним из тех, которые называют амбарными.
Сергей окидывает взглядом аккуратные ряды пирамид и поражается — ведь это все я! Выключает свет и выходит на крыльцо. Окна домов еще не погасли, и над дверью горит лампочка. Валентин Григорьевич уже отъехал и теперь закрывает кузов.
— Что, братка, до свидания? — вопросительно говорит он.
— До свидания, Валентин Григорьевич.
— Свидимся через денек, — шофер помолчал, — если не передумал работать. А?
Сергей краснеет.
— Чего передумывать, — быстро отвечает он, — хорошее место, поработаю.
— И правильно. Подсоби мамке. Ну, бывай.
Машина уезжает. Сергей оправдывает свое ненароком сорвавшееся с языка согласие дежурной мыслишкой о сложности бытия, в котором существует не только белое и черное, но и оттенки… А кто может заглянуть к нему в голову, мало ли о чем он думает, ведь главное — что делает, главное — поступок, а пока, тьфу-тьфу, держится он молодцом и нечего ему краснеть.
Он думает о проницательности шофера: «Вот жук, так жук»; думает о своем неумении скрывать чувства: «На роже написано — не иначе», думает о ящиках и бумагах. Он вышагивает по пустому тротуару между двумя высоченными сугробами, прокатывается по ледяным дорожкам, разглядывает мельтешение снежинок под фонарями и отдается полному и глубокому ощущению счастья, спокойного счастья, которое наполняет его и переливается в нем, тихо пульсирует и замирает в блаженной истоме.
Дома, отказавшись от бутербродов, Сергей выпивает стакан чаю, многозначительным: «Все нормально. Я устал», — пресекает поток вопросов, принимает душ и ложится спать.
Два месяца работал Сергей без приключений, если не считать случая, когда по рассеянности он оставил в машине флягу со сметаной, а в накладных отметил ее как принятую. Но ему повезло — в пятом магазине, куда уехали остатки молока, ошибка обнаружилась, и шофер по-честному вернул флягу на молкомбинат.
Сначала Сергей хотел поработать неделю, от силы — две, чтобы никто не мог упрекнуть его в дезертирстве. Но уже через десять дней наловчился разгружать машину минут за сорок и даже за тридцать, и при этом чувствовать себя сносно. «Поработаю с месяц», — решил тогда Сергей. Но через месяц он так втянулся, что уже не представлял себя без этой работы. «До лета», — рассудил Сергей. И ошибся. Но об этом позже.