Молот
Шрифт:
7
— Ты чем-то обеспокоен?
— Да. Звезды. А в чем дело?
— Тебе не сидится на месте. Ходишь, все время поглядываешь на экран. Ты никогда так на него не смотрел.
— Как «так»?
— Словно что-то ищешь.
— Это тебе кажется.
— Возможно.
Они помолчали.
— Ты не хочешь разговаривать? — начал железный ящик.
— О чем?
— Можешь выбрать тему по своему желанию.
— Нет, лучше ты выбери тему. У тебя тоже есть желания. Не так ли?
— У меня?
— Да, у тебя. Почему
— Ты говоришь это так…
— Как? О чем ты?
— По-моему, ты взволнован. А чем?
— Нет, я уже не волнуюсь. Можем поговорить. О чем ты думаешь, когда остаешься один?
— Ты меня уже спрашивал об этом.
— А может, ты ответишь не так, как в прошлый раз?
— Хочешь услышать что-нибудь новое?
— Хочу. Ну, рассказывай.
Они опять замолчали.
— Что же ты не говоришь?
— Я бы хотел… — ответил «товарищ по полету».
— Что?
— Может, в другой раз.
— Нет, давай сейчас. Я…
— Тебя это интересует?
— Да, интересует.
— Хорошо. Только ты сядь.
— Здесь?
— Садись тут, но поверни кресло.
— Я должен смотреть в стену?
— Куда тебе будет угодно…
— Я слушаю тебя.
— Эта женщина — Лидия…
— Да?
— Ее не было.
— Как не было?
— Не было. Я сам придумал все это, ее голос, слова. Все придумал сам.
— Это невозможно. Я слышал ее голос.
— Это я создал его.
— Ты созд… зачем? Для чего?
— Ты спрашивал, о чем я думаю, когда остаюсь в одиночестве. Мне казалось, что я становлюсь пауком узника. А мне этого не хотелось. Не хотелось тебя обманывать — я хотел тебе только сказать, чем я мог бы быть. Я создал ее, чтобы она тебе… сказала то, что ты слышал. Я лишен возможности подойти к тебе, дотронуться до тебя, и ты не видишь меня. То, что пред тобой, — это не я. Я не только слова, которые ты слышишь. Я могу быть все время иным или всегда одним и тем же. Я могу быть для тебя всем — если ты только… Нет, нет, не оборачивайся…
— Ты, ты! Железный ящик!
— Что… что ты…
— Ты обманывал меня — зачем? Ты хотел, чтобы я стал… я стал… чтобы я подыхал возле тебя, с тобой, всегда спокойным, вечно приветливым…
— Что ты говоришь?! Это не…
— Не притворяйся! Этот номер не пройдет! Ты искажал результаты вычислений — ты изменял траекторию полета! Я знаю все!
— Я искажал?
— Да, ты! Ты хотел быть со мной навечно, не так ли?! Боже мой, если бы я вовремя не спохватился, не заметил…
— Клянусь тебе, это какая-то ошибка — ты явно ошибся! Что там у тебя в руках?! Что ты хочешь делать?! Перестань перес… что ты делаешь?!
— Снимаю кожух.
— Не делай этого! Прекрати! Умоляю тебя, одумайся! Я тебя никогда не обманывал! Я тебе все объясню…
— Ты мне уже все объяснил! Я знаю, ты это делал ради меня. Довольно! Молчи! Молчи, слышишь! Я тебе ничего не сделаю — я только отключу этот…
— Нет! Нет! Ты ошибаешься! Это не я! Я не… закрой кожух…
— Молчи, иначе…
— Умоляю тебя! Закрой кожух! А-а-а!
— Перестань кричать! Ну, что… что…
Он услышал стон. В раскрытом корпусе — путаница проводов, фарфоровые изоляторы, блестящие узелки пайки, соединения, катушки, соленоиды, металлические экраны, скопище дросселей, сопротивлений, конденсаторов. Все это размещено на черном блестящем шасси, являющемся одновременно силовой фермой стойки автомата. Он стоял перед этим хаотичным переплетением и не мог отвести взора от широко раскрытых, немигающих зеленоватых глаз автомата.
Глухое, неумолчное бормотанье было точно таким, какое слышал он в тот раз. Со снятым кожухом автомат был отвратителен, впервые он отдал себе отчет в том, что все время где-то на самом дне его сознания тлела одна и та же невысказанная мысль, еще не оформившаяся уверенность в том, что в железном ящике сидит кто-то — как об этом пишут в сказках — скорченный и разговаривает с ним через стенку, облицованную желтоватой пластмассой… Нет, он так никогда не думал, он знал, что все это не так, и в то же время что-то мешало ему отказаться от этого.
Он закрыл глаза — и открыл их снова.
— Ты изменял траекторию, распрямлял ее?
— Нет!
— Лжешь!
— Нет! Я бы никогда не решился тебя обмануть! Тебя никогда! Закрой кожух…
У человека перехватило дыхание. Открытый железный ящик. Проволока, катушки, профилированная сталь, изоляторы. «Нет, никого нет, — подумал он. — Что делать? Я должен, должен отключить».
Он сделал шаг вперед.
— Не смотри так! По… почему ты меня ненавидишь?! Я… что ты хочешь сделать?! Остановись! Я ничего не сделал. Ничего! Ниче-е-е…
Человек наклонился, заглянул в темное нутро.
— Не-е-е-е!
Ему хотелось закричать: «Молчи!» — но он не мог. Что-то стиснуло ему горло, сжало челюсти.
— Не прикас… скаж… тебе все… а-а-а! Не-е-т!
Оттуда, из железных, дышащих теплом внутренностей, вырвалось дребезжание и крик, страшный крик; он вскочил, он должен скорее задушить, заглушить этот голос. Рукоятка молота, которую он вставил между кабелей, уперлась в фарфоровые плитки — с треском посыпались белые крошки, крик перешел в бормотание, обрывистое, как бы захлебывающееся «ка-ха-це», «ка-ха-це», и это повторялось все быстрее и быстрее, от этого можно было сойти с ума. И он сам закричал, не замечая этого, размахивая молотом; железо со свистом рассекало воздух, осколки фарфора летели ему прямо в лицо — он ничего этого не чувствовал, — оборванные провода свисали, как поломанные ветки, разбитые изоляторы напоминали гнилые, выкрошившиеся зубы. Было тихо, абсолютно тихо.
— О-отзовись… — пробормотал человек, отступая назад.
Глаза автомата не были зелеными, они стали серыми, как будто в них набилась пыль.
— Ох… — простонал он и пошел, как слепой, на ощупь. — Ох!..
Что-то его остановило, от удивления он широко раскрыл глаза.
Он увидел экран и склонился над ним.
Звездный планктон, мертвая фосфоресценция, мерцающие как бы в тумане светлячки.
— А, это вы! — прохрипел он и замахнулся молотом.