Монах
Шрифт:
Как-то ночью он долго думал над тем, почему оказался тут, и версии у него были разные. Первое, что пришло в голову, — может, его сослали сюда, как в ад? За все его прегрешения…
А может, это испытание? Сможет ли он в этом аду выдержать и остаться человеком, христианином?
Может, его задача умереть, сделаться мучеником, чтобы потом попасть в рай? Но он не хотел пока что умирать, не собирался… по крайней мере, не забрав с собой кучу врагов. Он уже пожил в собственном аду и не сдался, не дал себя убить, почему тут он должен капитулировать?
И главная версия, которую он никак не
Смешно — ну как, как он может это сделать? Один против всего мира Зла, без пушек и пулеметов, без каких-то умений, против исчадий, которые могли убить просто словом «умри!» — и человек падал замертво. Что он мог сделать?
Кстати сказать, вот эта «экстрасенсорика» исчадий его сильно заинтересовала, а еще больше тот факт, что он до сих пор жив. Ведь «священник»-исчадие в самом деле пытался воздействовать на него своей злой силой, но для него это было как осенний ветерок — только холод по коже, и все. Может быть, до тех пор, пока он верит в Бога, он защищен против исчадий? Господь дал ему способности, каких нет ни у одного из обитателей этого мира? Может быть, и так. По крайней мере, ему хотелось в это верить.
Через месяц он засобирался уходить. Нельзя было подставлять старика со старухой — они были хорошими людьми. И их гибель легла бы тяжким грузом на его душу. Он так нарисовался тут, в Лыськово, что каждый встречный тут же узнал бы его и сдал исчадиям. А уж их точно заинтересовало бы — что за человек такой попался, почему это на него не действует злое колдовство и не будет ли Сагану угодно принесение в жертву такого интересного человека.
Он мог затеряться только в большом городе. И такой город был не очень далеко: в ста километрах от Лыськова, а назывался он Нарск. По словам стариков, в нем людей было видимо-невидимо, после долгих расчетов и расспросов он с удивлением узнал, что в Нарске живет не менее ста тысяч человек, а может, и больше. Все-таки он попал не совсем в Средневековье — тогда столько людей не жило по миру. Из Нарска ходили караваны по всему материку, торговали всем, в том числе и рабами.
Рабство тут было в порядке вещей — кстати сказать, люди, которых он видел в огородах, когда только появился в этом мире, были рабами. Это его не удивило — если уж наркотики в ранге положенного, то уж рабство само напрашивалось как закон жизни. На Кавказе он не раз освобождал рабов, работавших на богатых хозяев, — обычно взрывал дом современного рабовладельца, бросив туда несколько гранат…
Итак, однажды ночью он покинул гостеприимных стариков. Евдокия всплакнула, перекрестила его, а Пахом крепко обнял и сказал:
— Держись. Не дай исчадиям себя убить. Зря, что ли, мы старались, прятали тебя? Нас, боголюбов, осталось мало, береги себя. Иди с Богом!
Он помахал им на прощание и двинулся в путь. Идти Андрей решил ночами, чтобы не привлекать к себе внимания. В котомке у него было два каравая хлеба, кусок сыра, кусок копченого мяса, кресало, чтобы разжигать огонь, тыквенная фляга и тот самый тесак, который он отобрал у сатанистов. По его расчетам, через трое суток он должен был достигнуть конечной цели своего путешествия.
Ночи были
Как-то, закутавшись в куртку и засыпая, он подумал: «А может, действительно, это мне наказание такое? Может, Господь говорит — отправляйся к себе подобным! Всю жизнь ты служил Сатане, вот тут тебе и место, а не в монастыре!» От этих мыслей ему стало грустно и одиноко. Не радовали ни шелест деревьев, ни пение птиц, ни теплое прикосновение солнечных лучей к коже. Неприятно и горько чувствовать себя никому не нужным человеком, от которого отвернулся даже Бог…
На третий день он попал в беду. На него набрели охотники за рабами.
Он уже знал, что таких в этом мире хватало, они объединялись в шайки и искали добычу на пустынных дорогах — хватали одиноких путников, а потом продавали в рабство на рынках городов. Старики особо его предупреждали по поводу такой беды, и все-таки он не смог избежать неприятностей.
Обнаружили его совершенно случайно, Андрей успел проснуться, когда они подошли, но это уже не имело значения — скрыться не получится, ему оставалось только или бежать, или драться.
Ловцов людей было четверо. Здоровенные сытые мужики, вооруженные огромными тесаками — те служили в этом мире и плотницкими топорами, и оружием, и ножами для повседневных нужд. Кроме того, у охотников за рабами была сеть, которую набрасывали на жертву.
Сейчас воспользоваться сетью они не могли, так как Андрей лежал под елью — мешали ветки, но и шанса убежать работорговцы давать ему не собирались, обступив дерево со всех сторон.
— Эй ты, вылезай оттуда, — насмешливо сказал рыжий мужик лет сорока, — все равно же достанем! Попался так попался! Теперь ты наш. Если сразу не вылезешь, будут неприятности, покалечить не покалечим, все-таки ты товар, но больно будет, это точно. Слышишь, что ли? Давай, говорю, вылезай!
— Щас вылезу… только дайте с духом собраться, — угрюмо буркнул Андрей. — А может, кого-нибудь еще поищете? Как-то не хочется мне с вами дело иметь!
Разбойники заржали:
— Ну насмешил! Смешной какой раб! Может, его шутом сделать? Отрежем ему уши, рот разрежем, татуировки сделаем — и продадим богатым, они любят веселых шутов! А что, Антип, и правда, может, отвести его к татуировщику, он его украсит, больше денег возьмем?
Андрей прервал их веселые рассуждения о том, как на него нанесут аэрографию, дабы он выглядел более презентабельным при продаже, и выкатился из-под ели, держа в руке нож-тесак.
Конечно, с мачете бандитов его железка сравниться не могла — короче чуть ли не в два раза и тоньше, но их мачете висели на поясах, а его нож был у него в руке.
Первым движением Андрей резанул отточенным лезвием по внутренней поверхности бедра рыжего предводителя — просто тот оказался ближе к нему, обратным движением подрезал подколенные сухожилия у второго.
На ногах осталось двое. Один из них, державший сеть, ловко кинул ее на катающегося по земле Андрея — тот лишь чудом увернулся, иначе его участь была бы предрешена.