Моногамия
Шрифт:
Можно было бы назвать его пауком, поймавшим глупую муху в свою паутину, но он им не был. Скорее, Алекс был бабочкой, искусно вяжущей тонкие кружева соблазнения. Редкой бабочкой, возможно даже, уникальной, единственной в своём роде.
А я — специфическая особа и вряд ли Вам понравлюсь. Но Вселенная решила, что даже у меня есть право на Любовь. Да, именно так, именно с большой буквы, потому что то, что было подарено мне судьбой, с маленькой не напишешь.
Часть первая
Глава 1. Знакомство
Есть люди,
Мне двадцать три года, я замужем, у меня есть четырёхлетний сын. В этой точке моей жизни ребёнок — самый главный и важный для меня человек, единственная близкая и родная душа на Земле. Я не люблю своего мужа, но не отношусь к тем, кто ищет варианты. В целом, он достойный человек и хороший партнёр, неплохой отец, привлекательный мужчина. Однако с момента отплытия нашего семейного парусника мы взяли не тот курс. Он пережил шторма и бури, но утратил нечто необъяснимое, но важное, то, что могло бы сделать его кораблём. Не обижайте друг друга — обиды не забудутся никогда, они сотрут ваши чувства в прах, и вы либо проведёте в нём остаток своего земного времени, либо растратите быстротечную жизнь на поиски чего-то другого. И далеко не факт, что вам повезёт.
Я возвращаюсь с сыном из поездки в жаркий, солнечный июньский день. Мы лечили астму, но санаторное лечение принесло нам обострение вместо облегчения, и это удручает и злит меня. Впереди вновь долгие походы в больницы, анализы, бессмысленные траты времени, которое мне очень дорого, потому что я одна в нашей семье работаю много и достойно зарабатываю. У меня есть мечта — большой дом, и я упорно к ней иду. Я сильная, самодостаточная, уверенная, меня распирает от уважения к себе, но душит злоба на мужа за его беззаботно-вольный образ жизни, за то, что проблемы мне приходится решать самой, что нужно одной быть взрослой, старшей, принимать решения, нести ответственность. Мы на пике взаимной неприязни в этот период.
Открываю дверь в наш старенький дом с верандой, раздеваю сына, захожу в гостиную и вижу стол, заставленный бутылками из-под недешёвого алкоголя и остатки такой же недешёвой еды. Гадкие подозрения уже роятся в моей голове, я распахиваю дверь в спальню, но вижу совсем не то, что уже успело нарисовать моё не в меру буйное воображение: чужое мужское тело в верхней одежде, но, спасибо, хотя бы не в обуви, расслабленно возлежит на моём белоснежном белье.
Разум застилает злость. Нет, это даже не злость, а неистовое бешенство!
Развернувшееся передо мной надругательство над моим идеально чистым жилищем, пусть не фешенебельным, но заботливо ухоженным, беспардонное отношение к моим вещам, моей интимности, наконец, вкупе с уже навалившимися проблемами выводит меня из себя. Муж, Артём, возникает вдруг непонятно откуда и объявляет, указав на тело, что это его друг, что они расслабились и ничего крамольного не делали. Мой мозг не воспринимает эту информацию. Иногда у меня совсем не получается контролировать
Нахожу первую попавшуюся в руки тряпку и бросаюсь лупить и мужа, и его гостя. Особенно гостя. Ему достаётся очень много и ругани, и побоев — моё сознание буквально раздваивается или даже растраивается, выпуская наружу неосознанную всепоглощающую ненависть и обиду. Я бью чужака с остервенением, абсолютно неадекватным сложившейся ситуации, и та сила, с которой собственные эмоции разрывают меня на части, шокирует даже меня.
Муж хватает мои руки, пытаясь утихомирить, и я даже несколько раз слышу отчётливое «Да угомонись уже, ненормальная!», но охвативший меня шквал практически неуправляем.
Я луплю гостя, отдаваясь процессу целиком и без остатка.
Я бью его, не жалея сил и проклятий.
Я изливаюсь.
Но понятия не имею о том, что наказываю неожиданно ворвавшегося в мою жизнь человека не за то, что уже было, а за то, что ещё только будет.
В яростном угаре замечаю, наконец, плачущего сына Алёшу, и лицо сына в момент меня отрезвляет.
Побитый чужой быстро поднимается и направляется в гостиную, садится на диван около стола, сжимая обеими своими руками голову. Ему больно, а я внезапно замечаю, насколько изящны его руки…
— Убирайся вон отсюда, вон! — снова воплю. Но уже на три тона ниже, чем прежде.
Незнакомец поднимает голову, отнимая от неё свои красивые руки, и его взгляд ложится, наконец, на меня. Недовольство в его глазах быстро сменяется чем-то необъяснимым, более похожим на удивление, нежели на негодование, но интенсивность его взгляда повергает меня в состояние онемения. Он словно парализует меня, обездвиживает, как удав кролика перед поимкой.
— Алекс мой гость, дура! Услышь и закрой рот уже, наконец! — слышу на задворках сознания.
Чужой разрывает наш необычный зрительный контакт и, взглянув на мужа, выдаёт то, что повергает в шок нас обоих:
— Ну, дура не она, предположим! Дурак тот, кто допустил эту ситуацию!
Мы оба, что я, что муж, подвисаем в лихорадочных попытках понять, что происходит, а Чужой развивает свою мысль дальше:
— Скажем, я был бы не очень рад обнаружить постороннего человека в своей постели. Думаю, тебе, Артём, следовало предупредить свою жену или меня, как минимум!
— Да кто ж знал, что она явится сегодня, они должны были вернуться только через три дня?!
Разумные рассуждения Чужого окончательно гасят мою разбушевавшуюся сущность, и я, будучи всё же слабой и глупой женщиной, начинаю его рассматривать: это парень лет двадцати пяти, кареглазый, черноволосый, немного растрёпанный, но в элегантной одежде. Обычным его ни за что не назовёшь: он необыкновенно, непередаваемо, почти необъяснимо красив. Настолько, что вся моя злость, серьёзность, прагматичность вкупе с самоуверенностью расползаются, как нейлон над пионерским костром.
— Давайте мы успокоимся и попробуем всё мирно решить, — обращается он ко мне. — Во-первых, я приношу вам свои извинения, я не прав. Во-вторых, завтра я привезу вам новое бельё. Вы простите меня?