Монстр сдох
Шрифт:
— Не проще ли…
— Ты не понял, Борис. Я не хочу его уничтожить.
Надо, чтобы он умерил свои аппетиты и уразумел, кто хозяин. От него завоняло, но это поправимо.
— Завтра пошлю ему уведомление, что валютные счета взяты на контроль чрезвычайной комиссией. Этого достаточно?
— Не завтра. В субботу.
— Почему в субботу?
— Деньги понадобятся ему в понедельник.
Борис Исаакович прошел к рабочему столу, нажал клавишу селектора:
— Зина, кофе, и… — вопросительно посмотрел на Шахова. Тот кивнул, давай! — и чего-нибудь разогревающего, на твое усмотрение.
Зиночка Петерсон, давняя пассия Шахова, пожилая вакханка из Вышнего Волочка, решила, что
— Какой же вы, Ленечка, озорник! Ничуть не меняетесь.
— А чего нам меняться, Зинок? Это твой шеф день ото дня все мрачнее. Никак, видно, денежки не пересчитает. Он хоть тебя трахает иногда?
С просветленным лицом секретарша метнулась к дверям, а Сумской посмурнел еще больше. Очечки влажно заблестели.
— Хоть бы ты избавил меня от своих солдафонских шуточек. Здесь все-таки приличное учреждение, не Дума твоя.
С большой неохотой чокнулся с соратником.
— Что касается Поюровского, — произнес наставительно, — не знаю и знать не хочу, чем вы занимаетесь, но полагаю, рано или поздно его все равно придется сдать. Так?
— Это невозможно, — сказал Шахов, разжевав груздок.
— Сам же сказал, воняет.
— Сдать невозможно, только вырубить. Но это преждевременно… Ладно, что мы все о делах. Как дома, Боренька? Все ли здоровы?
— Твоими молитвами.
— Может, соберемся куда-нибудь вместе, давно не собирались. Скатаем по-семейному — в Париж, на Гавайи. С женами, с детьми. Полезно их проветривать иногда. Я бы даже сказал, простирывать.
Удар был ниже пояса: у Сумского не было детей. Не водилось у него и любовниц. Он жил аскетом, как положено истинному финансисту, вложившему душу в капитал.
Очень редко исчезал на день, на два в неизвестном направлении, если бы узнать куда и с кем. Да разве узнаешь.
— Ступай, Ленечка, — устало попросил банкир. — У тебя игривое настроение, а у меня забот полон рот.
Честное слово, не помню, когда высыпался.
И на это у Шахова сыскалась дружеская шутка.
— На нарах, даст Бог, отоспимся.
— Да нет, — с непонятной грустью возразил банкир. — Не дожить: нам с тобой до нар, Ленечка.
…На телевидение прибыл за пятнадцать минут до эфира. Пропуск был заказан, знакомый милиционер на турникете предупредительно забежал вперед и вызвал лифт. Леонид Иванович поднялся на седьмой этаж в студию, где давно был своим человеком. Навстречу кинулась Инесса Ватутина, ведущая передачи "Желанная встреча".
— Леонид, я уже волновалась, где ты так долго?!
— Дела, Иночка, дела.
— Ох, не успеем порепетировать.
— Зачем репетировать. Стопку в зубы — и начнем.
Только тему дай.
В устремленных на него глубоководных, искушенных очах засверкали электрические разряды. Хороша, ничего не скажешь! Сколько раз собирался надкусить это полугнилое яблочко, да все не мог решить, надо ли?
Инесса увлекла его в захламленный закуток, где на низеньком столике все же нашлось место для кофейного прибора, тарелки с печеньем, придавленной газетами, и — початой бутылки водки «Столичная». Это уж его принцип: перед эфиром сто грамм беленькой — и больше ничего. Следом за ними в закуток протиснулась тетка-гримерша, наспех подправила ему лицо — кисточкой с чем-то подозрительно липким прошлась по щекам, по вискам. Шахов смеясь, уклонялся:
— Хватит, хватит, Машута, и так сойдет!
До эфира оставалось пять минут, и Леонид Иванович почувствовал приятное возбуждение.
Шахов умел ладить. Держался с телевизионной братией покровительственно и одновременно как бы восхищенно, отдавая дань ее всепроникающей, как у древесного жучка, энергии. Он многому, честно говоря, у них научился. Особенно ему были по душе ведущие модных политических программ, важные, похожие на откормленных боровов, обученных человеческой речи.
Любую чушь они изрекали с таким видом, будто заново открывали мир, вбивая в размягченное сознание обывателя медные гвозди новых идеологических клише. Им крупно платили, и свои денежки они отрабатывали с лихвой. Единственное, как быстро уяснил Шахов, чего не терпело российское телевидение — это искренности и правды, которые иной раз по недосмотру начальства проникали на экран и оставляли после себя опустошения в виде закрытых программ и покалеченных журналистских судеб.
— Пора, Леонид, — позвала Инесса Ватутина, дождавшись, пока он сделает пару затяжек, забивая вкус "Столичной".
Они уселись в кожаные кресла за столиком с пышным букетом алых роз, на фоне жирного транспаранта на заднем плане: "Наш спонсор — фирма Стиморол"!"
Оператор у пульта и молодой человек, управляющийся с камерой, дружески с ним раскланялись.
— Поехали, — кивнул Шахов, ощутив себя на секунду как бы в кресле космического корабля. Ау, Гагарин! Где же твои яблоки на Марсе?
— Сегодня у нас в гостях известный юрист, член фракции "Экономическая воля" Леонид Шахов… — голос у Инессы счастливо-поучительный и одновременно игриво-дружеский — смесь, проникающая прямо в сердце зрителя. Дальше беседа пошла как по маслу: телефонные звонки, большей частью согласованные заранее, «коварные» вопросы Инессы, перемежаемые документальными кадрами и рекламными паузами.
Леонид Иванович чувствовал себя превосходно, будто со стороны слушал свои ловкие ответы, как всегда по-детски умиляясь тому, что это он, Леня Шахов, сын московских предместий, бывший хулиган и пьяница, с блестящим апломбом вещает что-то несусветное на всю страну. Он не сомневался, что миллионы так называемых россиян внимают ему открыв рот, поражаясь его всезнанию и мягкому, ненавязчивому юмору. Он элегантен, чуть печален, как актер Абдулов, на которого он внешне похож, и в меру ироничен. Разговор, как водится, прыгал с пятого на десятое, но в этой передаче, идущей подчеркнуто вне политики, в основном вертелся вокруг бытовых тем: семья и брак, воспитание детей, мораль и право — все в таком роде. В их дуэте Инесса вела роль современной молодой женщины без всяких предрассудков, естественно, горячей поклонницы западных ценностей, а Леонид Иванович, напротив, изображал этакого замшелого консерватора, брюзгу, приверженца натуральной жизни, и даже позволял себе злобные патриотические выпады, что с легкой руки Лужкова постепенно вошло в моду. К примеру, ведущая, всплеснув руками и восторженно округлив глаза, спрашивала: