Монстр сдох
Шрифт:
— Пять тысяч наличными, — сказал он. — Или товаром. Как пожелаешь. Неплохая цена, верно?
— Пошел вон, собака! — Каха начал подниматься, глаза полыхнули черной мутью. Полковник мигом, как молоденький, отскочил к дверям. С последней робкой надеждой вякнул:
— Твоя взяла, джигит. Десять тысяч плюс накладные расходы.
Каха швырнул в него мраморной пепельницей, пролетевшей, как камень из пращи, но Козырьков поймал ее в горсть и аккуратно поставил на пол.
— Не совсем ты прав, герой, — произнес укоризненно. — Деньги есть деньги, а корешка еще поймать надо.
С этими словами, пятясь задом, исчез из номера.
Чулок не ушел за кордон. Тем же вечером позвонил некто от Ибрагима и передал нужную информацию. Директор "Русского транзита" действительно мотался на Кавказ, там его поставили на пистон, но не добили, и теперь он лечится в закрытой спецклинике на Марьином подворье. На втором этаже, палата номер пятнадцать, окно на лесопарк.
Каха поблагодарил незнакомого осведомителя и повесил трубку. Слава Аллаху, тягостное ожидание закончилось, пора было действовать. К больнице он подгадал заполночь, до этого днем провел необходимую разведку, экипировался, побывал в парикмахерской и съел легкий ужин в ресторане «Палас-отеля». Метрдотель сделал ему подарок, учтя прокол с перезрелой путаной, подослал к столу хрупкую трепетную малютку лет тринадцати, в школьном платьице, с косичками и без капли грима на узкоглазой мордашке. Девочка боялась поднять глаза и, приняв из его рук рюмку водки, малиново зарделась. Каха расслабился, разомлел, отвлекся мыслями от предстоящей работы. Да и что за работа: больница без охраны и объект с простреленной тушей. Сгонять туда-обратно — вот и вся забота.
Не отрывал горящего взора от еле обрисовывающейся под платьем, худенькой грудки девочки.
— Как зовут, дорогая?
— Нина.
— Все умеешь делать, да?
— Постараюсь, господин, — пискнул ребенок, по-прежнему не поднимая глаз. Чтобы немного ее подбодрить, Каха повел галантный разговор.
— Папа, мама есть, да?
Девочка смущенно хихикнула.
— О да, господин.
— Зови меня Кахой. Меня все так зовут.
Подняла благодарный взгляд, полный такого неподдельного восторга и такой недетской сумрачной похоти, что проняло Каху до печенок. Чокнулся с ней бокалом.
— За любовь, красавица! За хороший большой дружба, да?!
— За твою удачу, господин.
Каха взглянул на часы: для настоящей любви времени мало. Молча поднялся, подошел к столику метрдотеля. Столичная льстивая тварь вскочила на ноги, склонилась в изящном поклоне.
— Что-нибудь не так?
Каха бросил на стол стодолларовую купюру.
— Все так, не суетись. Кто такая?
— Самых лучших кровей, не сомневайтесь. Чистенькая, как из баньки. Генеральская дочка. Только для вас Каха!
— Попаси ее часика три-четыре. Отлучиться надо.
— Не извольте беспокоиться.
Вернулся к столу, налил водки себе и девушке, тяжело дышал, будто после бега. Он был влюбчив и знал за собой эту слабость.
— Слушай, Нина. Я уеду, потом вернусь. Дождись меня, ладно, да? Не пожалеешь. Будет хорошо, папе, маме купишь подарки. Не убежишь, нет?
— Ты не тот, Каха, от кого
В прекрасном расположении духа на такси подкатил к больнице. Отпустил машину за квартал, дальше пошел пешком.
Летняя ночь в Москве на Марьином подворье напоминает старый чулан, где ветром сорвало крышу и высокие спокойные звезды с изумлением взирают на кучи подгнившего мусора. Но когда Каха перемахнул больничный забор, то словно очутился в другом мире.
Голубые сосны призрачно покачивали густыми кронами, под ногами шуршала чуть влажная трава, от чистого свежего воздуха сладко заныло в груди.
С трудом стряхнув наваждение, Каха заспешил к пятиэтажному больничному корпусу в глубине парка.
В темноте он видел не хуже, чем днем, редкие освещенные окна лишь сбивали зрение. Он подошел к дому с тыла, благо на эту сторону выходило окно пятнадцатой палаты. Приблизясь на нужное расстояние — метров десять от стены — достал из сумки брусок нейлонового альпинистского троса с металлическим трезубцем на конце. Размотал сколько надо, приладился и уверенной рукой швырнул крюк на крышу, точно уложив его в промежуток между водосточной трубой и выступающей сантиметров на тридцать опорной балкой. Подергал — выдержит троих Ках.
Прислушался — не нашумел ли? Тихо вокруг, но в здании полно людей, и их ночные телодвижения и стоны проникли в его уши саднящим звуком. Он прикинул, что поднявшись по тросу, окажется от нужного окна на расстоянии вытянутой руки. Похвалил себя за то, что так верно днем все рассчитал. Более того, створка окна, как он и надеялся, чуть приоткрыта — жертва словно приглашала его войти. Поразительная беспечность русских, признак вырождения нации, поэтому с ними легко воевать. Нет такого капкана, куда русский придурок не сунется несколько раз подряд.
Каха попрыгал на месте, спецназовская привычка — нет, ничего не звенит. Приладил сумку на боку, поправил нож у пояса, проверил, легко ли ложится пистолет в руку — механические манипуляции. Натянул тонкие, из особого материала перчатки, замедляющие скольжение, ухватился половчее за трос и в мгновение ока, отталкиваясь подошвами о стену, взлетел на второй этаж. Откинулся назад, заглянул в окно, замер.
Ждал, пока отступит темень за стеклом. Неясные очертания — шкаф, спинка кровати, фосфоресцирующий куб телевизора. Постепенно под простыней на кровати обрисовалось тело. Два бугра и темный абрис головы на подушке. Каха весь превратился в сгусток нервов и мышц, напряженно впитывающий информацию.
Можно было пальнуть прямо отсюда, через окно, как на его месте поступили бы девять снайперов из десяти, но это не для Кахи. Он любил поймать в прицел затухающую жизнь в глазах жертвы, попрощаться с ней милостивым кивком. Может быть, и жил ради этих волшебных мгновений.
Откачнулся вправо, подтянулся, левой ногой толкнул раму — и мощным рывком вбросил послушное тело в комнату. В падении осадил спину о подоконник, но даже не почувствовал боли. Бросок к выключателю, щелчок света — и ствол черным оком уже уперся в подушку.