МОР
Шрифт:
Так шло время. Будущего Вика не видела. Она боялась смотреть даже на настоящее, трепетала от прошлого и шла сквозь вязкие сутки с плотными шорами на глазах.
Потихоньку всё же капельки жизни сочились из её израненной души, и духота спёртого воздуха квартиры толкала на отважные, хоть и незаметные простым людям поступки: Вика решалась открыть окно, чтобы проветрить жилище и вдохнуть свежесть солнечного воздуха. Порой она в него даже смотрела и иногда не отводила взгляд от случайных прохожих, а начинала, как прежде, разглядывать их и притворяться живой, увлечённая
Но часто она видела его. То он скрывался в теле усатого дяденьки в шляпе не по погоде. То под личиной замухрыжного бомжа или пропитого соседа. Всё это был он – они, кто мог сделать ей больно.
Слишком больно.
Слишком больно, чтобы жить.
Однажды в конце августа Вика в очередной раз отважилась открыть окно, из которого тут же повеяло приближением осенней прохлады. Она боязливо вдохнула бодрящий воздух, будто страшась, что и он может её обидеть.
И тут она услышала крик. Истошный крик того, кому было ещё страшнее, чем ей. Вместо того, чтобы спрятаться, она подалась вперёд и увидела человека, который мгновение спустя оказался на асфальте. Весь в крови, с переломами и разлетевшимися во все стороны ошмётками.
Вика замерла. Будто примёрзла к подоконнику. Ужасающий вид приковывал к себе и отталкивал, как выковырянный прыщ на лице собеседника или пот случайного встречного. Ты знаешь, что смотреть неприлично, так же как и нюхать чей-то пот. К тому же это должно быть противно. Должно. Но ты смотришь. И нюхаешь. И сам себе не можешь признаться, что этот расковырянный прыщ интересен тебе больше слов собеседника, а запах пота до омерзения приятен.
Она продолжала смотреть и тогда, когда приехала «скорая», чтобы соскрести человека с асфальта и отправить в морг. Она сразу поняла, кто он. Муж соседки, любительницы «одалживать» соль.
Он был красивым. Будучи ещё девчонкой, Вика даже чувствовала к нему некую приязнь и тайно мечтала о том, что он обратит на неё внимание.
Теперь спустя годы после их знакомства он умер.
Умер у неё на глазах.
Страшной, жестокой смертью, к которой сам себя и приговорил.
Она ещё долго смотрела вниз, пытаясь составить детали пазла в единую картинку, что уже никогда не удастся сделать с телом почившего соседа. Вике казалось жизненно необходимым, а точнее, делом смертельной важности, найти недостающее звено между существованием и небытием этого человека.
Как учили с молодых ногтей, она попыталась поставить себя на его место, чтобы нащупать незаполненный пробел в истории этого самоубийства.
Вика знала, что произошедшее – не несчастный случай или дело рук злоумышленника. Она не гадала, для неё всё было очевидным. Не хватало только мгновения между его бедой и шагом из окна. Ей важна была не причина, почему он это сделал, а доля секунды между причиной и следствием.
Она никак не могла нащупать неуловимое нечто, скрывавшее вожделенную разгадку чего-то важного.
Вика думала. И это помогало ей отвлечься от воспоминаний о насильнике. За мыслями терялся страх, и этого было достаточно для того, чтобы немного глубже дышать.
Шли
Её ничто не занимало, кроме странных раздумий. Клиентки позабыли о её существовании кроме тех, что жалели свои кровно заработанные. Они время от времени пытались набрать номер портнихи, но неизменно слышали сообщение о том, что абонент недоступен. Некоторые изредка приходили попытать счастья у подъезда и торчали минуту-другую под заунывные завывания домофона, а затем уходили ни с чем.
Было тёплое сентябрьское утро. Мать Вики когда-то любила называть это время на западный манер индийским летом, пока бабки под окнами величали его в свою честь. Она снова распахнула окно, впуская в квартиру присутствие смерти. Оно её успокаивало и убаюкивало некогда душивший страх.
На плите в старой турке варился ароматный кофе как дань кем-то придуманной традиции. К бодрящей жиже Вика была равнодушна, но исправно пила её почти каждое утро в течение долгих лет.
Секунды медленно тянули за собой минуты, старая кровать с продавленным матрасом стояла не застеленной и убранной пропахшим бельём, зачитанные до дыр книги ютились на пыльных полках.
Вика вновь и вновь слышала вопль падающего соседа.
И крики случайных прохожих.
Собравшихся зевак.
Всё было, как обычно. Но что-то изменилось. Мгновение. То самое мгновение открыло свою безмолвную тайну. Без слов и лишних объяснений, как озарение Менделеева его пресловутой таблицей, но не во сне, а наяву.
Вика спокойно вышла из дома, прихватив с собой пару сотен на дорогу. Ей не нужно было никого пугать или делать шоу, не нужны были свидетели, случайные или запланированные заранее. У неё не было необходимости в том, чтобы поддаваться сиюминутному порыву, не думая или боясь передумать.
Автобус и электричка, два часа езды, и Вика оказалась в Прошино, старой деревеньке, куда временами ездила на покосившуюся дачу. Там было устье бурной реки, бурлящим потоком прорывающейся между груды камней.
Её мгновение не было отчаянием. Оно было прозрением. Будто наконец-то получилось вспомнить вертевшееся на кончике языка слово. И этим словом была «свобода».
Вике не требовалось стоять в раздумьях над пенной водой. На её шее, как поводок смерти, висела верёвка, обмотанная вокруг тяжёлого валуна. Валун лежал в худосочных ручках, еле справляющихся с ношей.
Она глубоко вдохнула и шагнула в бегущую реку, свободную от городского мусора, пивных бутылок, сточных вод и ржавых якорей. Вода заворчала и закрутила её в стремительном потоке в никуда.
Валун потянул ко дну, как глупую марионетку. Вика забрыкалась и попыталась выплыть. Страшные мгновения и боль в груди. Разрывающая, невыносимая. Нужно было срочно вдохнуть, но воздуха не было. Страх и боль. Боль и страх.
Мысли исчезли, лишь отчаянные попытки спастись.
Но камень тянул вниз, и мир удалялся скрываясь за изрезанной волнами поверхностью неспокойной реки.