МОР
Шрифт:
– Ты чё?
Она аж вздрогнула от неожиданности.
– Люблю тебя, – проскрежетал Паша, с трудом выговорив такое, казалось бы, привычное «люблю». Он так много раз произносил это слово, сначала самозабвенно, потом нежно, затем просто по-привычке, а теперь, наверное, впервые выдавил его из себя, как Лена свои «богатства». Вот только ему это вовсе не принесло никакого облегчения. И удовольствия.
После посещения сортира Лена спросила мужа:
– Пельмени свои не будешь, что ли?
– Нет, кис, кушай, у меня живот че-то побаливает.
Киса пожала огромными плечами и
Паша лёг рано в надежде забыться сном, но к трём часам ночи всё ещё не спал, слушая размеренный храп супруги. Его так манила Гера, но так мучила совесть, что аж кишки скручивало. Он никак не мог решить, что делать, как быть с похотью и семьёй. Он завидовал тем бессовестным ловеласам, которые не испытывали чувства вины, насаживая то одну, то другую, пока дома ждала верная жена и семеро по лавкам.
Под утро он уже почти не соображал, посему решил, что завяжет с изменами, после чего относительно благополучно уснул. Ему снились всякого рода соития, девушки и их прелести. Проснулся Паша от нетерпеливого будильника, да с таким стояком, что хоть гвозди заколачивай. Ничего заколачивать он не стал, только передёрнул немного в душе на дорожку, фантазируя об увиденном во сне; привёл себя в мнимый порядок и отправился на работу.
В метро была девушка. Конечно, было их там много и всяких разных, но такая была только одна. Её длинные волосы были убраны в косу, перекинутую через плечо, пухлые щёчки естественно румянились, а вздёрнутый носик придавал задора её невинному образу. Но невинность эта была обманчива, во взгляде читалась похоть. Она посмотрела на Пашу из-под длинных ресниц и спросила:
– Не могли бы Вы опустить зонтик? Он упирается мне в живот.
– Зонтик? – недоумевающе переспросил он, даже не успев смутиться из-за того, что она с ним заговорила.
– Э… да, – она расширила глаза, будто говорила о совершенно очевидных вещах.
– У меня н-нет з-зонтика, – Павлуша дошёл до той точки, когда вспомнил, что надо стесняться.
– Извините, значит, это не Ваш, – смутилась девушка.
И тут произошло то, чего Паша мог ожидать только в своих извращённых фантазиях: кто-то положил руку на его уже по-обыкновению стоящий детородный орган, и, судя по изменениям на лице недавней собеседницы, этим кем-то была она.
Рука тут же отдёрнулась, а девушка залилась краской.
– Я же говорил, что у меня нет зонтика… – на удивление отчётливо и без заиканий произнёс Паша. Видимо, маленький дружок сделал своё дело, вместе с заимствованной кровью, откачавший и стеснение.
Незнакомка выскочила на следующей же станции и с отчётливо написанном на лице ужасом проводила Пашу взглядом, когда состав снова тронулся, оставив её на перроне.
После этого он понял, что не сможет сдержать данное себе под утро обещание.
В этот же день он снова позвонил Гере. У неё было свободно только на завтра, так что он занял себе местечко под солнцем и вернулся к тяготам ненавистной работы.
Когда-то у Паши были друзья, с которыми он взахлёб обсуждал свои реальные и выдуманные похождения. С появлением семьи стало не до них, и все товарищи как-то рассосались, так что теперь ему не с кем было поделиться историями
Паша взахлёб рассказывал им о том, как он охаживал её и в хвост и в гриву, порой пропуская внезапные улыбки во весь рот на своё одухотворённое лицо, отчего некоторые попутчики подозрительно косились.
– Она просто кудесница, – нахваливал Геру Паша перед своими воображаемыми товарищами. – Заглатывает, как карась опарыша.
От приведённого сравнения Пашу передёрнуло. Раньше он любил рыбачить. Отправится с друзьями на выходные к речке – так водка, рыба, черви. Травили байки у костра и матерились, что есть мочи.
Тягостная тоска по прожитым годам внезапно захлестнула с такой силой, что потопила восторг от посещения Геры. Но вскоре, так же быстро, как и появилась, грусть отпустила, обнажив приятные эмоции, которые немного померкли под натиском непрошеной печали.
Дома Пашу ждало новое разочарование – чувство вины.
Так и повелось: сначала Паша натрахивался вусмерть, а потом мучился от своего бесконечного предательства.
В выходные он старался возиться с детьми и разговаривать с Леной, предпочитавшей болтать с подружками и смотреть однообразные захватывающие сериалы. Но мысли всё равно тянули туда. Там были другие женщины, их дурманящий аромат духов и чистого тела. Порой он даже замечал, что некоторые из них влекут его запахом своего пота, не резкого, а какого-то пьянящего, относящего в доисторические времена, когда дикие мужики таскали баб в свои пещеры. Вот так и Паша хотел затащить их всех куда-нибудь и разом оприходовать.
Голова его вечно была забита сексуальными фантазиями на различные темы и позы. И с каждым днём Паши всё меньше оставалось для семьи. Быть с ними его заставляли чувства долга и вины, но никак не желание. Улыбки детей были просто галочками в листе индульгенции, и Лена не подозревала, почему её обычно уставший по выходным муж вдруг стал заниматься семейным досугом.
Так шли дни, за днями недели, высасывая деньги из и без того скудного бюджета для развлечений озабоченного папаши. Когда было невмоготу, а финансов на Геру не было, Паша пользовался услугами совсем замшелых продажных баб, чтобы хоть немного «вставило». Женщины стали для него настоящим наркотиком, и ему постоянно нужна была новая доза.
Вскоре Гера со всеми своими чудесами перестала вызывать былой восторг. У организма будто выработалось привыкание, и Паше нужно было что-то посильнее, чтобы реально торкнуло.
Спустя пару месяцев чувство вины было таким сильным, что вместо того, чтобы его заглаживать, Паша стал пытаться избегать общения с женой и детьми.
Он катился по наклонной и уже даже не сопротивлялся.
– За Машу! – произнёс тост плешивый сослуживец.
Маша лучезарно улыбнулась, а Паша залпом выпил бокал шампанского.