Море и рыбки
Шрифт:
Маманя про себя улыбнулась. Вот оно что.
– Ну конечно, - подтвердила она.– Почтеннейшая Мак-Рица с радостью растолкует тебе, что к чему.– И подумала:
"Так ей, дуре, и надо: ты определенно что-то задумала".
– Я с ней поговорю, - пообещала бабаня.– Ведь, наверное, я могла бы много с чем помочь, если б захотела.
– Захочешь как пить дать, - искренне заверила маманя.– Чует мое сердце, с твоей легкой руки все пройдет совершенно иначе.
Бабаня опять принялась рыться в мешке.
– Ты ведь тоже придешь, а. Гита?
– Я?–
Маманя нарочно поднялась ни свет ни заря. В случае какой-нибудь склоки ей хотелось быть в первых рядах зрительного зала.
Дорогу к месту Испытаний украшали гирлянды, развешенные на деревьях нестерпимо яркими цветными петлями.
В них было что-то странно знакомое. По идее, если обладатель ножниц берется вырезать треугольник, он не может потерпеть фиаско - но кому-то это удалось. К тому же флажки явно были сделаны из старательно раскроенного старого барахла. Маманя сразу поняла это. Не так уж часто попадаются флажки с воротничками.
На поле для Испытаний устанавливали ларьки и палатки. Под ногами путались дети. Комитет нерешительно стоял под деревом, изредка поглядывая на розовую фигурку на верху высоченной стремянки.
– Она явилась затемно, - пожаловалась Летиция подошедшей мамане. Сказала, что всю ночь шила флажки.
– Ты про кексы расскажи, - угрюмо посоветовала кума Бивис.
– Эсме испекла кексы?– изумилась маманя.– Но она же не умеет стряпать!
Комитет посторонился. Многие дамы внесли свой вклад в продовольственное обеспечение Испытаний - это было и традицией, и своего рода конкурсом. Среди целого моря заботливо прикрытых тарелок, на большом блюде, высилась гора бесформенных лепешек неопределенного цвета. Словно стадо карликовых коров, объевшись изюма, долго маялось животом. Это были пра-кексы, доисторические кексы, увесистые и внушительные. Им не было места среди покрытых глазурью изысканных лакомств.
– Выпечка ей никогда не давалась, - пролепетала маманя.– Кто-нибудь их уже пробовал?
– Ха-ха-ха, - глухо рассмеялась кума Бивис.
– Что, черствые?
– Можно тролля забить до смерти.
– Но она ими так... э-э... гордилась, - вздохнула Летиция.– Да, и еще... варенье.
Банка была большая. Казалось, она наполнена застывшей лавой.
– Цвет... приятный, - оценила маманя.– А варенье кто-нибудь пробовал?
– Мы не можем вытащить ложку, - призналась кума.
– Вот оно что. Что ж, видно... ; - А туда ее пришлось загонять молотком.
– Что она замышляет, госпожа Огг? Она натура слабая и мстительная, сказала Летиция.– Вы с ней подруги, - Прибавила она тоном не только утвердительным, но и обвиняющим.
– Уж и не знаю, что у нее на уме, госпожа Мак-Рица.
– Я полагала, она оставит нас в покое.
– Она сказала, что хочет помочь нам и ободрить молодежь.
– Она что-то замышляет, - угрюмо повторила Летиция.– Эти кексы имеют целью подрыв моего авторитета.
– Да что вы, Эсме всегда так стряпает, - утешила ее маманя.– Нет у нее таланта к готовке, и все тут. Вашего авторитета, говорите?
– С флажками она почти
– Что ж... пожалуй, поручим ей "Счастливое уженье". Маманя непонимающе воззрилась на Летицию.
– Это тот огромный чан с отрубями, где ребятишки шарят наудачу, чего вынется?
– Да.
– Вы хотите доверить это бабане Громс-Хмурри?
– Да.
– Чувство юмора у нее не совсем обычное, предупреждаю.
– Доброе всем утро!
Это был голос бабани Громс-Хмурри, знакомый мамане чуть не с рождения. Но в нем опять звучали непривычные нотки. Любезные и дружелюбные нотки.
– А мы тут гадали, не поручить ли вам чан, барышня Громс-Хмурри.
Маманя вздрогнула и сжалась. Но бабаня сказала только:
– С радостью, госпожа Мак-Рица. Очень уж хочется поглядеть на их мордашки, когда они выудят подарочки.
И мне, подумала маманя.
Когда комитет торопливо удалился, она бочком подобралась к подруге.
– Зачем это тебе?
– О чем ты говоришь. Гита, я тебя не понимаю.
– Я видела, как ты взглядом усмиряла жутких тварей, Эсме. Один раз ты при мне поймала единорога! Что ты задумала?
– Все равно не понимаю, о чем ты. Гита.
– Ты злишься, потому что они не хотели пускать тебя на Испытания, и замышляешь страшную месть?
Подруги разом посмотрели на поле, которое мало-помалу заполнялось народом. Одни старались выиграть в шары свинью, другие штурмовали натертый салом шест. Ланкрастерский любительский оркестр пытался исполнить попурри из любимых мелодий - жаль только, что все музыканты играли разное. Малышня дралась. День обещал быть жарким. Возможно, это был последний жаркий день в году.
Взгляды подруг притягивал огороженный веревками квадрат посреди поля.
– Ты собираешься участвовать в Испытаниях, Гита?– спросила бабаня.
– Ты не ответила на мой вопрос!
– На какой такой вопрос?
Маманя решила не ломиться в запертую дверь.
– Да чего греха таить, собираюсь, - призналась она.
– Тогда от души надеюсь, что ты победишь. Я бы за тебя поболела, да не хочу обижать остальных. Лучше смешаюсь с толпой и буду сидеть тихо как мышка.
Маманя решилась на коварство. Ее лицо расплылось в широкой розовой улыбке, она ткнула подружку локтем в бок и закивала:
– Ага, ага. Вот только... мне-то ты можешь сказать, правда? Не хочу проворонить главное. Не могла бы ты тихонечко дать мне знак, что приступаешь, а?
– Что за намеки. Гита?
– Прах побери, Эсме Громс-Хмурри! Иногда руки чешутся влепить тебе затрещину!
– Ого!
Маманя Огг ругалась (или, лучше сказать, использовала выражения, лежащие за пределами того, что ланкрастерцы именуют "красноречием") нечасто. Она лишь производила впечатление особы, привычной к употреблению нехороших слов и только что придумавшей нечто новое, на редкость удачное. Однако ведьмы, как правило, тщательно следят за своим языком: никогда нельзя знать, какой фортель выкинут слова, оказавшись за пределами слышимости. Но сейчас маманя чертыхнулась себе под нос - и в сухой траве на миг расцвели язычки огня.