Море, море
Шрифт:
Мы чуть не бегом пересекли площадку, и я втолкнул ее в комнату. Войдя, она сразу опустилась на матрас, как послушная собака. За все время ее заточения я, кажется, ни разу не видел, чтобы она села на стул.
— Хартли, родная, ты куда это собралась? Искала меня? Или подумала, что пришел Бен? Или решила сбежать?
Она плотнее запахнулась в халат и только помотала головой, не в силах перевести дух. И вдруг посмотрела на меня снизу вверх таким грустным, кротким, милым взглядом, что мне сразу вспомнился мой отец.
— Ох, Хартли,
Хартли спросила: — Этот человек — он кто?
— Какой человек?
— С которым ты был, когда я стояла на лестнице.
— Мой кузен Джеймс.
— А-а, знаю, сын тети Эстеллы.
От этого неожиданного проявления памятливости мне чуть не стало дурно.
Снизу из кухни доносился оживленный гул голосов. Я не сомневался, что Гилберт и Титус, избавленные появлением Хартли от необходимости держать язык за зубами, рассказывают Перегрину и Джеймсу все, что знают, и более того.
Я застонал.
В ту ночь мы спали так: я у себя в спальне, Хартли во внутренней комнате, Гилберт на своем диване, Перегрин на подушках в нижней комнате, Джеймс на двух креслах в красной, а Титус — на лужайке под открытым небом. Ночь была жаркая, но гроза так и не собралась.
Наутро все мои гости пребывали в праздничном настроении. Титус, как всегда, нырял с утеса. Джеймс, обследовав башню и высказав касательно ее ряд исторических соображений, выкупался с башенных ступенек. (Я все еще не прикрепил там веревку, но было время прилива.) Перегрин, полуголый, лежал белой глыбой на солнце и основательно обгорел. Гилберт съездил в деревню и привез целую гору всякой снеди и несколько бутылок виски, которые записал в лавке на мой счет. Потом в деревню съездил Джеймс купить «Таймс» и вернулся с пустыми руками. Все поражались, как я могу жить без последних известий, не знать, «кто умер, кто бастует, кого избили дубинками», как выразился Перри. Он привез с собой транзистор, но я велел ему убрать его подальше.
Джеймс предложил всем вместе поехать в отель «Ворон» посмотреть по телевизору крикетный матч, но Гилберт, вторично отряженный в деревню, на этот раз за мазью от солнечных ожогов для Перегрина, сообщил, что местное телевидение не работает из-за перебоев с электричеством. Гилберт и Титус, дабы пополнить свою капеллу, завербовали Перри, который пел грубым шершавым басом, и отступились от Джеймса, который не мог пропеть ни единой ноты. Я еще с вечера успел предупредить Титуса и Гилберта, чтобы не проболтались Перри о налете Розины. И хорошо, что успел, потому что утром я вообще не был способен мыслить сколько-нибудь разумно. Словно что-то лопнуло у меня в голове, прорвался нарыв в мозгу, если так бывает.
Мое отчаянное состояние было отчасти вызвано
А еще меня сводила с ума внезапная перемена в тоне Хартли. В последнее время она хоть и твердила, что ей нужно домой, не вкладывала в эти слова никакого смысла, словно убедилась, что время для этого упущено. Теперь же стала повторять их на полном серьезе и даже приводить почти разумные доводы.
— Я знаю, тебе кажется, что ты ко мне очень добр.
— Добр? Я люблю тебя.
— Я знаю, тебе кажется, что ты хочешь сделать как лучше, и я тебе благодарна.
— Благодарна? Это уже кое-что.
— Но все это чепуха, случайность, проходной эпизод, мы не можем остаться вместе. В этом нет смысла.
— Я тебя люблю, ты меня любишь.
— Да, ты мне небезразличен…
— Не выражайся иносказательно. Ты меня любишь.
— Ну пусть, но это нереально, как во сне, как в сказке. Ведь это было так давно, сейчас это нам только снится.
— Хартли, неужели у тебя нет ощущения настоящего времени, неужели ты не можешь жить в настоящем? Проснись, попробуй!
— Я живу в долгих сроках, не в отдельных настоящих моментах, пойми, я замужем, мне надо возвратиться туда, где я есть. Если ты увезешь меня в Лондон, как сказал, мне придется от тебя сбежать. Ты все портишь, чем дальше, тем больше, не хочешь понять…
— Ну хорошо, ты замужем, и что из этого? Ты никогда не была счастлива.
— Это не важно.
— А по-моему, так очень важно. Не знаю, что может быть важнее.
— А я знаю.
— Ты признала, что любишь меня.
— Любить можно и сон. Ты видишь в этом достаточное основание, чтобы действовать…
— Это и есть основание.
— Нет, потому что это сон. Он соткан из лжи.
— Хартли, у нас есть будущее, а значит, мы можем сделать ложь правдой.
— Мне нужно домой.
— Он тебя убьет.
— Я должна пойти и на это. Другого пути у меня нет.
— Я тебя не пущу.
— Ну пожалуйста…
— А Титус? Он останется у меня. Ты не хочешь остаться с Титусом?
— Чарльз, мне нужно домой.
— Ох, замолчи. Неужели не можешь придумать чего-нибудь получше?
— Себя не пересилишь. Тебе не понять таких людей, как я, как мы, не таких, как ты сам. Ты — как птица, что летает по воздуху, как рыба, что плавает в воде. Ты движешься, ты смотришь туда, сюда, хочешь то того, то этого. А другие живут на земле, и передвигаются еле-еле, и не смотрят…
— Хартли, доверься мне, уедем вместе, я свезу тебя на себе. Ты тоже сможешь двигаться, смотреть по сторонам…