Море волнуется раз...

Свободная Елена

В кабинет вошла эльфийка с подносом в трясущихся руках. Чашки с кофе нервно дребезжали о блюдца, грозя пролиться или вовсе оказаться у меня на коленях. Я поднялся и решительно забрал у нее поднос:

— Милли, кажется? — эльфийка мелко закивала. — Марш отсюда. Чтоб я тебя не видел.

Помощницу юриста, как ветром сдуло, а я поставил свою добычу на стол, взял чашку и вернулся в кресло, продолжая размышлять. Николетта сбежала, это ясно, как день. Вопроса, собственно, два: куда и почему? Почувствовала? Да как же! Это невозможно. Тетка надоумила? Если карга вернула свое ожерелье, как положено, Зов услышать она не могла. Тогда как? И куда. Тоже немаловажно.

— Адрес тетки и… на чем туда добраться.

Дорогой

читатель! Спасибо, что ты со мной и в этой истории Я, конечно, тот ещё кузнец (который не может не куя), но каждое , каждый комментарий и добавление в библиотеку книжки, которую ты все-таки дочитал аж до конца третьей главы, делает афтора счастливее

Глава 4

Николетта

— Только ведь ни Океан, ни Великую Праматерь не обманешь. Недолго им удавалось прятаться… даже с учетом разницы во времени между нашими мирами. Года три, не больше. Потом за ними отправился Ловец. Он способен выследить Нарушившую Запрет сквозь ткань миров и время. Тут-то бессмертие Эллары и закончилось — месть Океана всегда ужасна, — тяжело вздохнув, она посмотрела на меня. — Парню тоже спастись не удалось… Как видишь, расплата настигла беглянку, именно тогда, когда ей уже было, что терять. У них уже была ты, и они сделали все, чтобы спасти свою дочь. Поэтому однажды в новолуние сестра явилась ко мне сюда, и умоляла признать тебя, Ника, своей дочерью, чтобы укрыть от поиска. На тот момент я уже давно распрощалась со своим бессмертием… да и с тем, ради кого распрощалась — тоже. Ловец потерял твой след с того момента, как ты оказалась официально под моей опекой. Но в этом году тебе исполнилось тридцать — возраст совершеннолетия марен. И нашего в тебе гораздо больше, чем человеческого. Поэтому ожерелье Эллары, ее бремя и ее проступок теперь твои. Тебе предстоит самой сделать выбор и либо исправить то, что натворила твоя мать, либо стать еще одной Нарушившей запрет, — она развела руками. — Вот такая вот сказка. А будет ли у нее хороший конец, зависит только от тебя.

Я просто сидела молча и хлопала глазами. Что-то было в бабкиных интонациях, что я ей… верила? Да ну быть такого не может! Легенду о дочерях Океана она рассказывала мне перед сном лет с пяти. Я часто представляла себя ослепительной красавицей с длинными белыми волосами и настолько красивым голосом, что даже самые отчаянные пираты направляли свои корабли на прибрежные скалы и рифы, лишь бы послушать мою песню. И, конечно, среди них был непременно тот самый, которого я, как Мара из легенды, не захотела бы топить. Только я с трудом представляла себе, как можно отказаться от возможности жить вечно…

Сейчас мне тридцать и я по-прежнему представляла себе это с трудом. Если допустить, что рассказ Гертруды (гипотетически!) правда, я прекрасно понимала Эллару. Любимый мужчина — это, конечно, прекрасно, но… где взять столько смелости?..

Сдается мне, там же, где фантазии, чтобы попробовать уложить в голове, что это не легенда. Это правда. Это жизнь. Это мое будущее, настоящее и прошлое. Моя мать пропала при невыясненных обстоятельствах, но таковыми они были только для полиции. Получается, что все эти годы ее семья знала, что произошло. Знала и молчала. Я хмурилась, прогововаривая весь этот бред раз за разом, вслух и про себя. Скептически смотрела на непрошибаемую ведьму, попивающую коньяк маленькими глоточками, и не могла понять, как это может оказаться правдой-то? Но и лжи в ее словах не было. Напротив, от проникновенности ее тона по рукам пробегали мурашки. Я просто не знала, что думать!

Внутри бушевала буря. Здоровый скептицизм не на жизнь схватился с неистребимой верой в чудо, живущей в любом человеке, наверное,

до конца жизни. На протяжении всей моей внутренней борьбы, Гертруда сидела в своем кресле, неестественно выпрямившись, и напряженно всматриваясь в огонь. Оранжевые отсветы причудливо расчерчивали ее лицо морщинами. В тишине комнаты каждое потрескивание поленьев звучало оглушительно. Кажется, я даже дышу громко.

Гертруда. Я попробовала выговорить вслух. В тридцать действительно получалось лучше, чем в пять. Но, по непонятной причине, к этому имени так и хотелось добавить "Дочь Океана". Да что за суверенитет языка от мозга!.. "Дочь Океана, оставившая свое ожерелье в прибрежных камнях какого-то далекого южного моря". Стоп, а это откуда еще всплыло? Может, бабка телепатию освоила? Ничем и никогда не нарушившая запрет. В отличие от своей сестры.

Я отчаянно посмотрела на Гутю, замершую, застывшую, какую-то торжественную.

— Прости, ба, но у меня в голове происходящее не то, что плохо укладывается, — я махом осушила бокал коньяка и снова уставилась на нее. — Оно отказывалось укладываться там как бы то ни было вообще!

— Не тороплю тебя, — качнула головой она. — Понимаю. Если хочешь что-то спросить, сейчас — самое время.

— Почему сейчас?.. — я запнулась, подбирая слова. — Почему именно сейчас ты решила рассказать мне все это?..

— Ох, дитя! — внезапно старуха хрипло рассмеялась и, прищурившись, покосилась на меня. — Похоже, ты все-таки невнимательно меня слушала! Я распрощалась со своим бессмертием много лет назад, а на днях мне по человеческим меркам исполнится восемьдесят. Я уже не девочка, и могу уйти к своей Праматери в любой момент… Кстати, ты помнишь насчет кремации?

Даже внезапный переход на такую прозаичную (оказывается, смотря с чем сравнивать) тему, шокировать сильнее меня не мог и я кивнула:

— Я помню. Кремировать и развеять над морем.

— Умница, — без улыбки похвалила бабка Гутя. — Но главная причина моего рассказа, конечно, не в этом…

Она снова посерьезнела, отпила из своего бокала, пожевала губами и, кажется, наконец-то на что-то решилась:

— За тобой отправился охотник. Я точно не знаю, кто он, но догадываюсь. И что-то, наверное опыт, подсказывает мне, что в такие игры лучше играть с открытыми глазами, — старуха допила свой бокал и уставилась в огонь. — Найди ожерелье своей матери и верни его в Океан раньше, чем кто-нибудь из рода Джехен доберется до тебя. Я постараюсь помочь, но беда в том, что могу я сейчас совсем немного…

Я откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, пытаясь уложить сказанное Гертрудой в голове. Насчет того, что судьбу лучше действительно встречать с открытыми глазами, она, безусловно права. Чувствовать себя пешкой в чьей-то сомнительной шахматной партии — удовольствие весьма сомнительное. Но как поверить рациональному уму в существование… всего вот этого? С другой стороны — сидеть и ждать, когда (хорошо, если!) по мою душу придет неизвестный охотник… И что он сделает, кстати? Убьет? Не хотелось бы… Меня вполне устраивоало быть живой. И что теперь делать? Поверить? Оказывается, я закусила губу и в какой-то момент сжала челюсти так сильно, что прокусила ее до крови. Хорошо, что я не ядовитая кобра какая-нибудь…

Не знаю, сколько прошло времени во внутренней борьбе и сомнениях, но очнулась я от своих мыслей только когда дрова окончательно прогорели. Кажется, Гутя тоже сидела с закрытыми глазами (впрочем, может, она просто дремала — возраст). Но когда я выпрямилась, отставляя бокал на столик, она встрепенулась, словно стряхивая дрему, и встала:

— Ступай! — после долгого молчания ее голос прозвучал хрипло, а глаза странно блестели. — Я попыталась, но больше ничем не могу тебе помочь. Когда поедешь в город, попробуй свернуть с трассы на проселочную дорогу после отметки четырнадцатый километр. Если у меня получилось, то ты поймешь, куда тебе нужно попасть.