Море
Шрифт:
Черт его знает, что сейчас правильно, а что неправильно. Видно, никогда не кончится эта война.
Смысл жизни
Кати Андраш видела своего жениха перед рождественскими праздниками и с тех пор не получала от него никаких известий. А между тем она его ждала, очень ждала. Хотя бы на минутку забежал к ней. и если ничего не принесет, то пусть вместо рождественского подарка скажет ей несколько ободряющих слов. Ач не пришел и на Новый год, не явился, чтоб пожелать ей счастья в новом году. Не случилась ли с ним какая беда? Может, угнали куда-нибудь на запад? Пишта не такой парень. Он убежит даже Из запломбированного вагона, спрыгнет с мчащегося скорого поезда и вернется к ней. А что, если он ранен? Или… о, боже упаси, даже думать об этом страшно!
А
С тех пор прошло немало времени, и дома все еще не разрушены русской тяжелой артиллерией, но Кати и Агнеш очень тревожит этот слух. Ведь не так трудно поверить, что нацисты способны убить парламентеров. Правда, Кати убеждена, что даже и в таком случае русские не станут мстить городу. Агнеш спорит с ней: а почему бы им не мстить? Если нилашистам наплевать на Будапешт, почему же они должны щадить его?
Ох, почему же не приходит Пишта, почему не объяснит ей, где правда, а где ложь. Да и здесь, в шляпном ателье, столько перемен! В ночь под рождество исчезла госпожа Галфаи. Когда она уехала, никто не видел. Она увезла с собой и платья свои и ящик с деньгами и драгоценностями, оставила только неготовые шляпы, гладильные доски, тяжелые утюги, старые швейные машины и напуганных девушек. Барышня Амалия сообщила эту весть со злорадной усмешкой. Госпожа Галфаи уехала на запад, военное предприятие больше не существует, все увольняются и могут уходить по домам. И, поскольку девушки ни в тот день, ни на следующий не проявляли никакого желания уезжать, она решила уведомить об этом начальника ПВО.
В момент ее прихода начальник стирал белье в старом, облупившемся тазу.
— Вам следовало бы жениться, — сказала почтенная Амалия и лукаво улыбнулась. — Стирка дело не мужское.
— Верно. Что вам угодно? — спросил он с натянутой вежливостью.
Барышня Амалия уселась на стул. Начальник, насупив брови, наблюдал, как мнутся повешенные на спинку стула брюки.
— Дорогой господин начальник, мне очень неприятно, но долг патриотки обязывает… — и Амалия, прижав руки к груди, громко вздохнула. Но начальник ПВО, не поднимая головы, продолжал усердно отжимать свои тряпки. — Может быть, не все они еврейки, но по крайней мере половина… Лучше бы вы потребовали у них документы прежде, чем облава… я… это мой долг…
— Ладно. Сегодня же освободите мастерскую, перебирайтесь в общее убежище. А об остальном не беспокойтесь.
В тот же день начальник ПВО навестил Кати Андраш. Их беседа продолжалась примерно полчаса. Когда начальник ушел, Кати объявила в мастерской осадное положение. Был избран штаб из трех человек. Того, кто не подчинялся распоряжениям штаба, немедленно удаляли из мастерской. Военное предприятие и впредь будет существовать, только немного сбавит темп работы. Подвальный коридор возле дровяных складов забаррикадируют. У кого документы не в порядке, переберется туда и будет сидеть там безвылазно до тех пор, пока не кончится
Вальдемар Цинеге, он же служащий кафе «Фрателли Дейсингер» Ференц Барта, в мае месяце скрылся от мобилизации. Почему это он перекрестил себя в Вальдемара Цинеге? Так просто. Понравились ему эта фамилия и имя человека, пострадавшего от бомбежки, и он присвоил их, сделал себе фальшивые документы. Цинеге перебрался в дом на улице Шандора Петефи и, не дожидаясь назначения, самолично нацепил на рукав повязку начальника ПВО. Поскольку никто не возражал и не претендовал на эту должность, полную треволнений и беготни, и поскольку он мудро и справедливо улаживал споры жильцов, все уверовали в законность его полномочий. Он давно уже подозревал, что в шляпном салоне, именуемом военным предприятием, что-то не в порядке, но вовсе не думал докапываться до существа дела. А сейчас, во время разговора с Кати, ему пришла на ум блестящая идея.
— Барышня Андраш, я не стану проверять, у кого законные документы военного предприятия, у кого нет… У меня только будет к вам одна просьба. Примите нескольких рабочих, которых я сам предложу.
Кати раскрыла рот от изумления.
— С превеликой радостью, но ведь питание… удостоверения…
Вальдемар Цинеге, он же Ференц Барта, засмеялся.
— Давайте не будем играть в прятки. Вы хотите спасти кучу евреев и политических, а я хочу спасти восемь своих товарищей по армии. Вы спрячете и их, а я по возможности буду доставать фасоль, картошку и все передавать вам. Им не нужно ничего, даже удостоверений военного предприятия. Вы только забаррикадируйте семь-восемь отсеков дровяного склада и спрячьте там людей на эти несколько дней…
После этого мастерская заметно уменьшилась; здесь с трудом удалось разместить швейные машины, гладильные доски, две болванки и четыре постели. Во внутренней, скрытой части помещения восемь дезертиров и тридцать беженцев с нетерпением ждали конца этих «нескольких дней».
Так прошло рождество, прошел сочельник, наступил Новый год. а война все еще бушевала где-то тут, рядом, между домами.
Бомбардировки, голод, жажда, нилашистские облавы, немецкие приказы о строительстве укреплений из щебня, дверей, опрокинутых трамваев, магазинных жалюзи, тушение пожаров и спасение жизней… Каждая минута была полна ужасов, и все же создавалось впечатление невероятного однообразия. И дни и ночи казались бесконечными.
После Нового года по совету начальника ПВО пять работниц, которых жильцы дома знали и раньше и к чьим удостоверениям ни при какой облаве нельзя было придраться, перебрались в общее убежище. Двое остались сторожить в мастерской — на всякий случай.
Документы Агнеш тоже были более чем сомнительны. «Беженцев» из Секейудвархея скрывалось в Будапеште столько, что, по скромным подсчетам, в небольшом трансильванском городишке должно было бы проживать не пятнадцать тысяч, а пятьсот пятнадцать тысяч человек. Военное удостоверение шляпного салона было действительно только до пятого декабря. Но Агнеш не хотела перебираться в забаррикадированную часть подвала, ни за что на свете не хотела больше прятаться. Все ужасы недавнего одиночества и бессилия еще продолжали жить в ее сознании. Она не соглашалась проводить в заточении ни одного дня, ни одного часа.
— Да ведь мы и так живем в заточении… Из подвала все равно нельзя выходить, — уговаривала ее Кати.
— Пойми… здесь по крайней мере я могу ходить, передвигаться, а там совсем как было на складе.
«Ты ставишь под угрозу не только себя», — хотела сказать Кати; она была главной в избранной тройке, но у нее не хватило мужества приказать Агнеш. Она посоветовала подруге не спускаться в общее убежище, а остаться в мастерской в качестве охраны.
В тот день, когда Ач пришел в мастерскую, Агнеш сидела на закроечном столе в компании двух девушек и с самого утра спорила с ними о том, к чему больше подходит шпинат — к котлетам или глазунье. Видя, что им не договориться, девушки перешли к пирогам с маком. Эти пироги ежедневно входили в программу диспутов. Что лучше — лапша с маком, картофельное пюре с маком, клецки с маком, пироги с маком или маковая слойка? Ач еще в коридоре услышал спор и вместо приветствия, входя в мастерскую, сказал: