Море
Шрифт:
— Отстаньте.
— Прекратите, пожалуйста, стук, а то мы вас выведем отсюда. Здесь больные спят.
— Меня вывести? А ну-ка, попробуйте.
— Не кричите!
— Эх! — со злостью махнул рукой Паланкаи. — Как видно, этот идиот Эден действительно где-то шляется. Авось вернется домой.
С этой мыслью Эмиль уселся в одно из плетеных кресел, поставил на другое ноги и заснул.
Он не слышал, как по коридору взад и вперед ходили люди, тащили мимо носилки. Никто не обращал на него внимания. Только около часа ночи, когда усталая,
— Ожидает доктора Жилле, — ответила монашка на вопросительный взгляд Орлаи. И они пошли дальше, к палате, где спала вспотевшая, бледная, но вырванная из лап смерти женщина.
В половине седьмого утра Паланкаи открыл глаза и тут же увидел стоявшего рядом с ним распухшего Эдена в полном медицинском облачении.
— Так это ты, толоконный лоб, был моим ночным посетителем? — захохотал он. — Почему ты не назвался? Откуда я мог знать? У меня была женщина, несчастный, и мне не хотелось вставать. Я думал, опять зовут оперировать или стучится какой-нибудь богатый еврей. Ныне подобные клиенты не дают мне покоя… Ну, пошли ко мне в комнату. Что будешь пить? Не плохая у меня берлога, а? Со времен твоего последнего посещения я ее немного обставил.
Паланкаи посвятил комнате Эдена всего лишь беглый взгляд. Она была похожа не столько на кабинет врача, сколько на притон разбойников. На стенах висели один поверх другого ковры, на письменном столе красовались вазы и кубки.
— Можно подумать, что ты не хирург, а чемпион по борьбе, — заметил Паланкаи и уселся в кресло.
— Знаки любви моих благодарных пациентов.
— Эден, скажи чистосердечно, ты хоть раз прикасался к больному?
— Только в самых критических случаях. Поэтому-то они так мне благодарны, — ответил Жилле и громко засмеялся над своей шуткой. — Я сейчас занимаюсь исключительно распределением коек. Удобная больничная койка с температурным листком над головой — пять тысяч пенге, с высокой температурой — семь тысяч, с операцией — десять тысяч.
— А мне за сколько предложишь?
— Боже мой, да разве ты собираешься лечь в больницу?
— А почему бы и нет?
— Ты с ума сошел!
— Слушай, старина, тебе очень хорошо известно, какой ответственный пост я занимал на заводе… Понадобилось изменить дух управления, я создаю хунгаристское предприятие… кроме того, у бойскаутов тоже…
— Короче говоря, ты получил повестку?
— Пожалуй, не совсем так. В награду за мои труды меня хотят назначить командиром роты бойскаутов. Ты ведь знаешь. что я душой и телом стараюсь содействовать тотальной войне.
— Перестань трепаться… Ты принял повестку?
— Нет… звонил Кульпински и говорил с моим отцом.
— Ага. Когда это было?
— Вчера вечером.
— Ну, ладно. Что тебе оперировать?
— Что? Что такое?
— Аппендикс, грыжу, геморрой, миндалины?
— Брось, не говори глупостей!
— Погоди.
Паланкаи в испуге разинул рот.
— Ну, это мы выбросим. Миндалины все равно не нужны человеку. В Америке у каждого новорожденного сразу же удаляют аппендикс и миндалины.
— Не лучше ли что-нибудь другое… ну, скажем, пневмония какая-нибудь…
— С терапией я не в ладу. Пайор и компания работают отдельно от меня. Погоди, я напишу тебе записку, ты спустишься с ней на первый этаж в четвертый кабинет. Тебя там сейчас же примут. А я тем временем зайду в операционную.
— А нельзя ли… может быть, принять меня на исследование?
— Если желаешь, чтобы тебя арестовали при первой же облаве.
— Слушай, а это очень больно?
— Бог ты мой! На прошлой неделе приходил к нам один пехотинец, четыре пальца отхватил топором, только бы не угнали на фронт… мы, конечно, перевязали, но потом его все-таки расстреляли. А ты боишься, что у тебя удалят какие-то миндалины! Вчера заявился ко мне один еврей, бывший владелец магазина тканей на улице Шаш, обещал двадцать тысяч, если только мы вынем у него одну почку! Здоровую почку! Ну, полно тебе, ступай. Первый этаж, четвертый кабинет, стучать три раза.
На первом этаже дверь с номером четыре оказалась запертой.
В коридоре же не было ни скамейки, ни стула.
Перед дверью толпились в очереди хмурые, злые люди. Старухи в порванных ботинках, плачущие дети, окровавленные раненые с забинтованными руками, с изможденными лицами, беременные женщины с выпиравшими животами, каждая из которых, казалось, жила своей особой жизнью. Все стояли молча и только кашляли, кряхтели, вздыхали. Паланкаи не стал в очередь. Он постучался в дверь и, насвистывая, прошел дальше, почувствовав на себе недружелюбные взгляды.
Кроме него, кто-то еще собирался пройти к врачу без очереди. Молодой сержант лет двадцати пяти с двумя ленточками о ранении на груди поддерживал под руку русую женщину. Женщина была беременна. Время от времени она, опершись о стенку, закрывала лицо.
В такие моменты сержант подбегал к двери кабинета и стучал в него руками и ногами.
В каком-нибудь метре от двери открылось крохотное окошко с матовым стеклом и в отверстии показалось худое лицо лысого очкастого чиновника с щетинистыми усами.
— Прекратите наконец цирковое представление. В родильном отделении нет коек. Подождите до одиннадцати, может быть, после обхода появятся.
— Впустите меня, я сам поговорю…
— Не разрешается.
— Тогда скажите ребенку, чтобы он подождал. Не мне рассказывайте сказки, твари. Я дважды был ранен, одиннадцать месяцев гнил в окопах, так разве за это мне не разрешается? Примете жену, примете, подлые разбойники? Для чего существует больничная койка? Кто на ней лежит, если жене фронтовика отказывают?