Моргейн
Шрифт:
Его друзья при дворе спасли его, по меньшей мере, от такого приговора, и пересадили в Гаулта, сохранив неприкосновенными кровь, ум и воспоминания Киверина, и, частично, воспоминания самого Гаулта, особенно о том, как он любил Джестрина, когда Джестрин был человеком. И знание местности, и память о союзниках — и жертвах — Гаулта, но постепенно они все развеялись, за ненадобностью.
Однако кое-что из воспоминаний Гаулта он сохранил: знание о залах Морунда, память о восходах солнца и окнах, и о пяти корзинах зерна, которые можно получать с полей Итонда — эти воспоминания пересеклись
Но война Гаулта закончена. Он больше не пытается утвердить себя. На его месте появился Чи, которого он сам когда-то — ирония судьбы! — осудил на смерть: человеческий разум, сильный, похожий на воду, текущую по хорошо сделанным каналам, юный, не до конца уверенный в себе, жадно стремящийся утвердиться, захватить и подчинить себе более старшие воспоминания, наполнивший всю сущность Киверина своими сомнениями, суевериями, идеями и готовый даже уничтожить ее. Не будь дураком, парень, не руби сук, на котором сидишь.
Это сила — и даже капитан вынужден уважать ее; а у него есть Мант, с которым он всегда может посоветоваться. А то, что я могу сделать, если у меня будет оружие, которое несет леди, ты даже представить себе не можешь.
— Приготовь своих солдат, — приказал он капитану.
— Милорд, — ответил тот. Как же его зовут? А, да, Тайпин. Скользкий тип. Личный агент Скаррина.
Чи глубоко вздохнул, выдохнул через нос и посмотрел на небо: солнце еще в зените.
Солнце спустилось за холмы, тени удлинились и они разожгли костер, не обращая внимания на дым. Вейни глядел на их неторопливые движения, чувствуя острую боль в окоченевших суставах и распухших пальцах. Начиная с полудня ему не удавалось потерять сознание. Несмотря на все усилия. Он хотел этого сейчас, или вскоре после того, как они начнут с ним по-настоящему, и не был уверен, что будет хуже: ожоги, или то постоянное напряжение, которое разрывало его суставы.
Он сжимал и расслаблял плечи, насколько мог, пытался шевелить ногами и пару раз медленно выгнул спину, насколько хватило силы в мышцах, которые еще слушались.
Осталась только одна надежда, надежда на госпожу, на то, что она придет, мудрая и сильная, и совершит чудо: разгромит лагерь, не убив его и не забывая при этом — он молил Небеса — что камень-ворота потерян и находится в руках врага.
Но если чудо совершится, если он выживет, то должен быть способен стоять на ногах. Тогда он сможет уйти вместе с нею и не задерживать ее, потому что, нет сомнения, из Манта уже вышли войска, и он не должен, ну никак не должен, задерживать ее или, еще хуже, заставить искать убежище в этих слишком голых холмах, да еще ухаживать за раненым товарищем.
Товарищем, оказавшимся настолько глупым, что довел себя до этого.
Эта боль грызла его больше, чем любая другая — как так получилось, что его схватили, что он сделал все, что враг хотел от него, а ведь госпожа доверяла ему, считала здравомыслящим человеком. Или он должен отказаться от мысли, что
Потом в голову пришла другая мысль, холодно-рассудочная, что любви для нее недостаточно, главное в ее жизни то, чему она служит. У нее уже был кто-то, перед ним. И она легко рассталась с этим человеком, и всегда поступает только разумно — нет даже тени сомнения, что она никогда не сделает ничего глупого.
Наконец Вейни сказал себе: он может делать все, что захочет, кричать или молчать, дать этим кел разорвать себя на куски, и он этого не будет ничего ни плохого, ни хорошего. Он сам по себе, с того времени, когда ускакал от нее, и так оно и будет, пока кел не притащат его в Мант, где либо убьют, либо, скорее всего, залечат его раны и будут обходиться с ним очень вежливо, пока один из них не захочет использовать его тело для себя.
Или — случайная мысль, которую он яростно попытался прогнать — она могла отправиться прямо навстречу войскам из Манта, ее связали, и она не может вернуться обратно — или еще хуже, намного хуже. В мозгу промелькнули кошмарные видения, одно другого хуже, наложились на запах дыма и неприятный, нервный смех людей, глядящих на медленную смерть другого человека.
Стемнело, сумерки. Кел закончили ужинать и о чем-то неторопливо переговаривались.
К нему подошел Чи, встал над ним и спросил, нет ли у него желания сделать то, что от него хотят.
— Позвать ее? Да, могу, — ответил Вейни, не уточняя, что он мог бы позвать ее только для того, чтобы увидеть. — Но я очень сомневаюсь, что она услышит. Она, скорее всего, ушла вниз по дороге, в Мант.
— А я очень сомневаюсь в этом. — Чи опустился на корточки и взял ящичек, который висел на цепочке вокруг шеи. — Твое?
Западня. Он ничего не ответил.
— Так что ты можешь позвать ее, — сказал Чи. — Сделай это. Сейчас. Попроси ее придти на край лагеря — я хочу только поговорить с ней.
Вейни посмотрел на Чи. Внезапно в груди все сжалось и ему показалось, что холмы стали слишком тихими.
— Давай же, — жестко сказал Чи.
Он искривил рот, как только смог, и свистнул, резко и пронзительно. — Лио!
И уже не внезапная, но постоянная мысль, которая билась внутри него весь долгий полдень «Моргейн, Моргейн! Ради бога услышь меня. Они хотят поговорить с тобой!»
— Нет, мало, — сказал Чи и открыл ящичек: свет из камня-ворот осветил его лицо. Свет стал ярче; плоть поползла. Все, что попало в свет, казалось слишком ярким и искаженным.
— При помощи этой вещи ты можешь почувствовать только то, — сказал Вейни, — что с воротами в Манте что-то случилось. И больше ничего, парень. Я могу почувствовать намного больше. Я могу точно узнать, что случилось.
— Ты — узнать?
— Ты не знаешь, с чем сравнивать. Что правильно, что неправильно. Сила течет наружу—. — Он потерял мысль, когда Чи вынул камень из ящичка, подержал, потом опять положил обратно и поставил открытую шкатулку на землю перед ним.