Морис
Шрифт:
— Клайва нет дома, — сказала молодая хозяйка. — Он передает вам привет, и все такое, а сам вернется к обеду. Арчи Лондон о вас позаботится, хотя я не думаю, что вы нуждаетесь в заботе.
Морис улыбнулся и согласился выпить чаю. Гостиная имела прежний вид. Посетители деловито расположились группами, и хотя мать Клайва более не председательствовала, она по-прежнему жила здесь, — видимо, благодаря оскудению вдовьих домов. Впечатление упадка усилилось. Въезжая в усадьбу, Морис сквозь завесу дождя заметил, как покосились столбы ворот, зачахли деревья, а в доме яркие свадебные подарки выглядели точно заплаты на
— Клайв ведет предвыборную компанию, — продолжала она. — Осенью довыборы. Он, наконец, убедил их убедить его выставить свою кандидатуру. — У нее была аристократическая привычка критиковать заранее. — Но если серьезно, то для бедноты было бы замечательно, если бы его избрали. Он их самый верный друг, да только они об этом не знают.
Морис кивнул. Он чувствовал расположение обсуждать социальные проблемы.
— Им нужно немного муштры, — сказал он.
— Да, им требуется лидер, — послышался мягкий, незаурядный голос, — и пока они его не обретут, они будут страдать.
Анна представила нового пастора, мистера Борениуса. Он, словно часть ее приданого, переехал в Пендж вместе с ней. Клайву было все равно, кого назначить приходским священником, лишь бы тот оказался джентльменом и был готов полностью посвятить себя деревенским жителям. Мистер Борениус удовлетворял обоим условиям, а поскольку он служил Высокой церкви, то это могло восстановить равновесие, ибо предыдущий пастор был представителем Низкой.
— О, мистер Борениус, как интересно! — крикнула через всю комнату пожилая леди. — Однако, полагаю, вы хотели сказать, что все мы хотим лидера. Вполне с вами согласна. — Она стреляла глазами туда и сюда. — Повторяю, каждый из нас хочет лидера.
Мистер Борениус следил за направлением ее взгляда. Быть может, он искал что-то, но не нашел, поскольку вскоре удалился.
— Дома ему совершенно нечем заняться, — задумчиво проговорила Анна, — но он всегда так. Зайдет, пожурит Клайва за то, что тот плохой хозяин, и ни за что не останется обедать. Понимаете, он слишком чувствителен, он печется о бедных.
— Мне тоже приходилось иметь дело с бедными, — сказал Морис, взяв кусок торта, — но я не могу о них печься. Каждый должен им пособлять хотя бы ради страны, вот и все. Они чувствуют совсем не так, как мы. И страдают они не так, как страдали бы мы на их месте.
Анна взглянула на него с неодобрением, однако поняла, что доверила свои сто фунтов надежному маклеру.
— Мальчики, подносящие мячи на гольфе, и воспитанники интерната в районе трущоб — это все, что я знаю. И тем не менее, кое-чему я научился. Бедные не нуждаются в жалости. Меня они любили по-настоящему, когда я надевал перчатки и начинал их мутузить.
— О, вы учили их боксу?
— Да, и еще играть в футбол… Из них никудышные спортсмены.
— Надо думать. Мистер Борениус говорит, что они нуждаются в любви, — сказала Анна после паузы.
— Не сомневаюсь, да только они ее не получат.
— Мистер Холл!
Морис вытер усы и улыбнулся.
— Вы страшный человек.
— Не думаю. Впрочем, пожалуй, да.
— Вам доставляет удовольствие быть
— Ко всему привыкаешь, — сказал он, вдруг обернувшись на хлопнувшую сзади входную дверь.
— Батюшки, а я еще распекала Клайва за то, что он циник. Да вы его переплюнули!
— Я привык быть, как вы изволили выразиться, страшным человеком — так же, как бедные привыкают к своим трущобам. Это только вопрос времени. — Он говорил достаточно свободно; его обуяла язвительная дерзость с самого начала, как он сюда прибыл. Клайв даже не удосужился его встретить. Ну что ж, отлично! — Сперва побрюзжишь немного, а после привыкаешь к своей дыре. Поначалу все тявкают, точно выводок щенят. Гав, гав! — Неожиданная имитация вызвала у Анны смех. — Но в конце концов начинаешь понимать, что никому до тебя нет дела, и прекращаешь тявкать. Это факт.
— Типично мужская точка зрения, — сказала она, кивая головой. — Ни за что не позволю Клайву так думать. Я верю в сострадание… в то, что один возьмет на себя ношу другого. Наверно, я старомодна. А вы сторонник Ницше?
— Спросите о чем-нибудь попроще!
Анне нравился этот Холл, который, как предупредил ее Клайв, должен был показаться букой. Так оно, в известной степени, и случилось, но, очевидно, он имел индивидуальность. Анна поняла, почему ее супруг нашел в нем хорошего попутчика в поездке по Италии.
— И все-таки, почему вы не любите бедных? — внезапно спросила она.
— Не то чтобы не люблю. Просто я о них не думаю, кроме как по обязанности. Трущобы, синдикализм, все прочее — это угроза для общества, и каждый должен сделать хоть самую малость против этого. Но не из любви. Ваш мистер Борениус не учитывает реальных фактов.
Она сохраняла молчание, потом спросила, сколько ему лет.
— Завтра исполнится двадцать четыре.
— Что ж, вы весьма суровы для вашего возраста.
— Только что вы утверждали, будто я страшный человек. Вы очень легко даете послабление, миссис Дарем!
— Как бы то ни было, вы вполне сложившаяся натура, и это гораздо хуже.
Анна заметила, что Морис нахмурился, и, испугавшись, что была слишком назойлива, перевела разговор на Клайва. По ее словам, она ждала, что к этому часу Клайв уже вернется, и его опоздание было тем более огорчительно, что назавтра ему предстояло уехать на целый день. Доверенное лицо, хорошо знающее местных избирателей, повезет его по всему округу. Мистер Холл должен простить Клайва и непременно должен помочь им в крикетном матче.
— Это зависит от некоторых обстоятельств… Может быть, мне придется…
Она взглянула на него с внезапным любопытством, потом сказала:
— Хотите посмотреть вашу комнату? Арчи, проводи мистера Холла в коричневую комнату.
— Благодарю… Почта сейчас открыта?
— Сейчас нет, но вы можете телеграфировать. Что остаетесь… Или я вмешиваюсь не в свое дело?
— Быть может, я действительно дам телеграмму, я еще не решил. Большущее спасибо.
И он пошел за мистером Лондоном в коричневую комнату, думая: «Клайв мог бы… ради нашего прошлого он мог бы меня встретить. Ему ли не знать, как мне сейчас паршиво?» Он уже не любил Клайва, но тот все еще был способен причинять ему страдания. Дождь лился со свинцовых небес на парк, лес стоял безмолвный. С наступлением сумерек Морис вступил в новый круг мучений.