Морок
Шрифт:
Иннокентий смотрел на нее и улыбался. Это всё, что он мог сделать на тот момент, горло его будто было перехвачено широким ремнем сыромятной кожи, который, высыхая, глубже и глубже впивался в тело.
— Скажи, — Лея зашлась рыданиями. — Скажи!
— Да кто ж в таком признается, — подначивала толстуха. — Ты ж не призналась, что хотела с Борисом убежать?
Лея побледнела и затихла. Через мгновение толстуха хлопотала уже над харкающим кровью юношей.
— Ладно, некогда стоять, давай быстро уже сюда, хлопочи, — скомандовала толстуха Лее.
— А чем я могу помочь? Он умрет! — девушка зашлась в рыданиях.
— Как с вами тяжело! Косу черную доставай,
Лея поморщилась.
— Разве ж таким можно шить? Да я и не умею! Как шить-то? — отнекивалась девушка.
— Ну, а как корни деревьев ползут под землей, проникают в кротовьи норы, оплетают старинные клады, заплетают корни луговых трав, сплетают корни камыша, чтобы удержать воду и не пустить её на низкий берег?
— О чем ты, старуха? — грозно спросила Лея.
— Колыбель не нужно мамочке качать, Прилетит к ней ветер, станет с ней играть, Спи, моя малышка, пока буду петь, Мать привесит к ёлке колыбель висеть. Будет тьма и сырость, иглы и паук, Волк с огромной пастью станет лучший друг, Прилетит синица, приползёт змея, Спи одна на свете, девочка моя. Спи, моя малышка, только не кричи, Ветерок посвищет для тебя в ночи, Будешь громко плакать, покачнётся ель, И уронит наземь легкую постель. Покатится люлька с девочкой к ручью, Захлебнёшься тиной на радость воронью, Да песок набьётся в милые глаза, Ляг, не трепыхайся, дочка-егоза. Будешь трепыхаться, наклонится ель, Ветка хрустнет громко, скинет колыбель, Покачнётся елка, набок упадёт, Кореньём наружу, иглами в живот. Мама не узнает, где её дитя, Ёлка не расскажет, скрыла где тебя, Волк обгложет кости, ворон съест глаза, Мама не узнает, мамочке пора. Будет мама ночью у печи рыдать, И дочурку будет долго вспоминать, А потом заботы, ветры и дожди, Спи, моя малышка, мамочку не жди.— Значит, это — правда? — Лея рыдала, глядя на толстуху.
— Всё — правда, моя девочка, ты Кешу зашей, мы ж не хотим, чтоб он умер? Нам он живой, ой, как нужен. Давай вспоминай свои колыбельные хорошие, баюкай мальца и шей.
— Я не ревниваа-а-ая! — всхлипывала Лея. — Я ведь просто помню, что меня бросили, как только я родилась. Обменяли на такую толстую, с розовыми щекаа-а-ами. Я пообещала, что всех, кто бросит, убью-у-у…
— Да, долгая у эльфов память, — вздохнула толстуха. — Кеша тебя не бросал, мне верь. Это я для дела приврала, чтоб ты взбесилась и из ревности кровь ему пустила. Шей давай. Он тебя никогда не бросит. Ну, если выживет, конечно….
Иннокентий дёрнулся, когда Лея воткнула иглу под кожу.
— Да ты усыпи сначала. Вы ж эльфы людей на любой лужайке лесной, на любом холодном камне, в любую зимнюю стужу усыпить можете, чтобы убить или для смеху ради.
—
— Нет, во-первых, ты его штопаешь косой лесной бабы, помнишь, срезала в лесу? В той косе сила жизни огроменная, волосы из косы будут держать его на самом краюшке, а во-вторых, я ж тоже не с ума сошла, мы его обязательно оживим… Ну, вот как тебе сказать… Вот ты живёшь в Краю? Живёшь и живёшь себе. А ты не думала, что у него изнанка есть? Нет? У юбки есть, у кофты есть, у камня есть. Значит, и у Края есть? Только Край-то он не юбка, его просто так не вывернешь, тут приладиться надо. Юбку просто — схватил за оба конца и тряханул. А тут-то рук не хватит, чтобы схватиться. А ведь рубаху большую можно и по-другому вывернуть? С ворота. Ну, стало быть, через горло руку сунуть, там, где прореха-то меньше…
— А зачем нам Край наизнанку вытряхивать? — спросила Лея ошалело.
— Я так устаю с вами, честно, — вздохнула толстуха. — Сейчас нам это необходимо для того, чтобы твой Кеша жив остался.
— Так чтобы он жив остался, нам просто не надо было его убивать! — догадалась Лея.
— У нас с тобой мало времени на разговоры, ну да ладно. Ты и я, вот мы в Краю живём. Так? Так. Да нет, слушай, не поймёшь ты. А пока я тебе буду рассказывать, Кешку потеряем.
— Ничего, я уже его в этой комнате пару раз потеряла, как-то привыкла, третий раз — переживу, — съязвила девушка.
— Зеркало есть? — серьёзно спросила толстуха.
— В коридоре, — быстро сообразила Лея.
— Неси!
Через несколько мгновений Лея вернулась раскрасневшаяся и запыхавшаяся, она с силой пыталась влезть в дверной проём в обнимку с большим толстого стекла зеркалом в медной оправе.
— Ну, неужели надо было такое огромное тащить? — поспешила ей на помощь толстуха. — Вот сюда ставь, теперь смотри.
Лея уставилась на свое отражение.
— Видишь что-нибудь, — продолжала толстуха. — Ну?
— Кажется, что-то вижу, — таинственно прошептала Лея.
— Что? — удивилась толстуха её таинственности. — Ты там, кроме своего отражения, что-то ещё увидела?
— Не надо было? — осеклась Лея.
— Не стоило, так что ты видишь?
— Себя вижу.
— Во-от! Ну и как? Красивая?
— Ну, так себе, вроде и ничего, — улыбнулась Лея.
Толстуха издала звук, будто втягивает сама себя внутрь, и через мгновение плюнула в лицо девушки какой-то гадкой буро-зеленой смесью.
— А теперь!
Лея кинулась оттирать то место, куда попала толстуха.
— А теперь нет, — ошеломлённо ответила Лея.
— А исправить можно?
— Можно, — всё так же удивлённо отвечала девушка.
— А как?
— Ну, видишь, оттираю же…
— А где оттираешь? На зеркале или на себе?
— На себе, конечно, что за вопросы, — Лея постепенно приходила в себя и начинала злиться.
— Ну так и Край так же, одно сплошное отражение того, что Там происходит. С изнанки. И уж если что-то оттирать или подправить, надо обязательно Край вывернуть наружу. Иначе не получится.
— А-а-а, — протянула Лея.
— Только если помрёшь, мимо изнанки проскочишь. Так что давай бегом к мальцу. Я рядом буду, только телом с тобой, а сам буду там, с Кешей. Ты за нами смотри. Никого сюда не пускай. А уж если что, меня разбуди. Толкай что есть силы поняла?
Лея неуверенно кивнула.
— Ещё раз спрашиваю. Поняла?!
— Да, — чётко и строго ответила девушка.
Толстуха уселась рядом с Иннокентием, больше не проронив не слова. Казалось, она даже перестала дышать. Но будить и проверять, жива она или нет, Лея не решилась.