Морок
Шрифт:
С леса послышались глухие удары топора. Зорин перевернул дымящие прутики, один за другим. Потом продолжил:
— А человек… Человек — это извращение всех законов Вселенной. Не будем вдаваться в философию, но он берёт порой больше, чем это ему нужно. Опять же, нормальный охотник стреляет в дичь для того, чтобы обыкновенно отужинать, что мы сейчас, и наблюдаем… Теперь, вернемся к твоей последней охоте! Скажи мне, ты хотел бабочек скушать?
Олег криво улыбаясь, глядел в сторону.
— Нет! — Ответил за него Вадим. — Как верно заметила твоя Людмила, ты их убил просто так. Ради смеха. Ради показной своей удали. А даже я, Олег, не люблю неоправданной жестокости. Ей нет места в той теории, о которой я толкую. Зато, вероятно, на сей счёт, у тебя есть своя теория? А?! Олег? Что, кто сильнее
Головной, наконец, поднял голову и прямо посмотрел Вадиму в глаза. В зрачках его, кроме отблесков огня, плескалась какая-то злость.
— А чем теория плоха? — Глухо выдавил он. — Я с этим постулатом с детства по жизни иду! И какие б ты, сейчас, проповеди не читал… О том, что есть хорошо, а что плохо, я усвоил для себя совершенно простые вещи. Слабый — всегда на задворках этой жизни. Слабому всегда достаются обноски и объедки. Слабый — это не тот, кто не может ответить ударом на удар, это тот, кто не умеет даже возразить. Потому что он слабый во всём. Слабый всегда предаст, потому что у него не хватит духа бороться за близкого человека. Слабый ненавидит своё бессилие и немощь, он сам себя гнобит внутри, за то, что не может перешагнуть через слабость, сжать до крови кулак и показать сильные здоровые зубы. Хищные зубы. У нас принято таких жалеть. Мораль и божие слово за ними, а никто толком не задумывался, что всё зло проистекает от них!
От Олега даже пар пошёл. До того он загорелся своей речью. Глаза пылали как у революционера, а ноздри раздувались. Вадим впервые видел Головного таким огнедышащим. Тем не менее, позволил себе улыбнуться.
— Так значит, ты убил бабочек за то, что они вовремя не показали хищные зубы?
— Ай, Вадим… — Скривился тот. — Брось ты со своими бабочками… Я о жизни в целом!
— Ну, хорошо. Давай, я на минуту соглашусь с тобой. И даже помогу точно воссоздать образ слабого. Этакий обезволенный, обезличенный человечек, без внутренних амбиций, не способный духом брать города. Ему остаётся ненавидеть тех, кто сильнее его. И исподтишка подличать, подличать, подличать… Правильно? Действительно очень гадкий персонаж.
— Ну, примерно так! — Кивнул Головной. — Только поправлю. У слабого, тоже есть амбиции. Их хватает на то, чтобы подличать, как ты сказал… Это тайное оружие слабых против сильных.
— Резонно. Уже ненавижу слабых. Теперь давай о сильных. Какова их мораль и насколько она справедлива?!
— Сильному все дороги открыты. — Сказал коротко Головной и замолчал.
Вадим ждал продолжения, но Олег не торопился развивать мысль.
— Ну?! Дальше! — Начал подстёгивать Вадим. — Открыты дороги и что? Всё? Ну, Олег, удивил! Наговорил горы слов о слабых, а про сильных, этак скромненько, одной фразой: открыты дороги, мол.
— Могу пояснить. Сильный человек всегда найдёт себя в этой жизни. Не кулаком, так словом. Не словом, так делом. Его всегда заметят и выдвинут, а случится, протянут и маршальский жезл.
— У, как! — Взметнул бровями Вадим. — Куда хватил. Это ты круто! Смею продолжить: в свое время такие жезлы получали Гитлер и Сталин, а ещё раньше до них Наполеон Бонапарт. Все эти люди считались сильными и шли по открытым дорогам легко, не считаясь с количеством трупов. Это ты о них, что ли?
— Да причём здесь Сталин и Гитлер! Нам до их уровня, как до Марса пешком! Взять, к примеру, нас с тобой. И ты, и я — это воли кулак, это стальной хребет, Вадим! Ты был и есть мой учитель! Ты кремень, и с тебя я писал свой портрет ещё сопляком. Помнишь ведь, на твоих курсах по самообороне?
Вадим кивнул. Олег, всё больше напоминал ему сержанта Мишина, погибшем в Грозном, в 95-м. Не лицом естественно. А по характерной вспыльчивости.
— Мне твоя школа, очень потом пригодилась. Та-ам… В этой грёбанной армии. Тебя не удивляет, кстати, как я дослужился до старшинских погон? А многие ребята интересуются… Это к разговору о маршальских жезлах. Ясно ведь, что это метафора! Только, что я хочу донести. Там, в этой армейке, начальство выделяет самых горластых, самых кулакастых и просто наглых солдат. Выделяет себе, выделяет, а потом, н-на ему, на погон лычки! Будь сержантом, дорогой! И приказом оформляют. Потому что, только такой сможет держать в
Вадим закидал в огонь последний хворост, что оставался, повращал шипящие прутики. Разговор его начал утомлять.
— Ты, счас, к чему армию приплёл? — Начал тихо он. — Рассказать, как ты пробил дорогу к своему жезлу, да? В то, что ты там держался молодцом, я верю. Но может быть эта дорога вовсе не к жезлу, а прямиком к сатане в гости?
— Николаич, я тебя умоляю!!! — Головной надрывно засмеялся. — Давай только без поповских сказок! Что тогда по твоему хорошо? Стирать старослужащим носки? Подшивать им подворотнички, заправлять постельку и услужливо подносить сигаретку? Нас пятнадцать человек пригнали молодняка, в часть, где «дедов» только в роте за сорок, а во взводе охраны, куда я попал, чуть поменьше. Весь мой призыв «шуршал» по чёрному. Все без исключения бегали день и ночно на припашках. Грязные, с круглыми от страха глазами они постоянно тряслись, получали от «дедов» п…ы и круглосуточно «шуршали». А теперь скажи, чтоб не попасть к сатане, надо это выстрадать что ли?
— Ну ты же, как я понял, не шуршал как все?
— А я, Николаич, не шуршал. Со мной дедушки почтительно за руки здоровались. Я ходил в чистом, мог вне свободного времени включить телевизор и брякнуться, на чью нибудь постель, в сапогах. Уже через полгода мне повесили по две «сопли» на погон и поставили на должность замкомвзвода. Мой призыв ещё летал, а я на развод строил всех, и дедов тоже, кстати. А я ещё совмещал должность разводящего в карауле.
— Молодец.
— Молодец?! Молодец — это когда вскопал участок на огороде! — Голос Головного повысился до сердитого тона. — А там, Николаич, намного серьезнее, чем тут. Многие пацаны иголки глотали, чтобы от дедовщины в госпиталь загреметь! Ты даже представить не можешь…
— Послушай! — Оборвал его громко Вадим.
Олег вмиг осёкся, то ли от тверди в голосе, то ли от хмурого взгляда Зорина. Запнувшись, Олег обескуражено уставился в злые глаза Вадима.
— Послушай меня, что я скажу! — Уже потише, но не менее твёрдо произнёс Зорин. — Я ведь тоже служил! И не только служил… А воевал.
— Ты?! Воевал?! — Голос Головного совершенно сник, стал бесцветным, каким-то потерянным и даже жалким.
— Да! А теперь слушай и не перебивай! Я служил, воевал, и видел совсем другую армию в отличие от твоей! Насколько там серьёзно, не тебе мне говорить! Ты спал, когда нибудь в полглаза с автоматом в обнимку, не в тёплой казарменной постели, а на куче сваленных провонявших бушлатов? Ты хавал со штык-ножа тушёнку по два-три дня не мыв руки, и не имея даже, чем запить? Нет?! А что, в твоём понимании смерть товарища, ещё недавно с тобой курившем одну сигарету? Или, когда ты бежишь среди свистящих пуль, а тебя колотит, то ли от страха, то ли нервянка бьёт…
— Ты был в Чечне? Ты мне не говорил…
— Теперь, говорю! А «дедушки» у нас тоже были. Только учили они нас не стирать им бельё, а тому, чтобы не сдохнуть в первом бою, чтобы не обосраться собственным страхом!
Головной сидел, понуро сжав плечи, с бледным лицом и потухшим взглядом. Вадим чувствовал, что его несёт. Что-то клокочущее злое рвалось из груди.
— А потом, Олежа, когда я сам стал «старый»… Мы тоже учили молодых этим простым правилам. Иной раз всяко приходилось вдалбливать школу, и кулаком по грудной клетке приходилось бить. Но это опять же, по делу и для ума! Знаешь, и мысли не было, чтобы унизить молодого. Заставить мыть его свои грязные портки. Потому что знали: завтра бой, он в ствол загонит боевой патрон, а куда он его выпустит? В «чеха» или в твою спину? Соображаешь?!