Морской волк
Шрифт:
Она удивлённо посмотрела на меня, хотела что-то сказать. Промолчала. Потом спросила:
— А знаешь, что нужно сделать, если тебя наградят?
— Не знаю. — Я просто штриховал стрелочки.
— Надо сказать: «Служу Советскому Союзу!» — И добавила с неожиданной злостью: — А еще военный, называется. И вообще, у меня рука заживает, так что не суй нос в мои дела, Пентуриккио.
Я смял рисунок, аккуратно положил его в пепельницу и посмотрел хозяйке в серьезные злые глаза.
— Пентуриккио — это Буратино, что ли?
— Пентуриккио —
Она оставалась серьёзной, непривычно серьёзной, но что-то ещё было в её глазах: то ли обида, то ли призыв к миру, то ли приказ заткнуться.
Я остановил свой выбор на приказе.
— Ну, Буратино я еще стерпел бы, а вот за художника можно и вторую руку сломать, Наталья Васильевна. Как там у них назывался чудак, который ломал вторые руки?
Длинная, длинная пауза. Глаза в глаза.
Она улыбнулась и потрепала меня здоровой рукой по голове.
— Вот теперь я вижу, что действительно тебя замучила. Завтра отсыпайся, смотри мультики. И обязательно сходи в зоопарк. А сейчас — вперёд, Торквемада!
Этого имени я тоже не знал, да и насчет зоопарка не понял.
В воскресенье я рано утром разбудил и выпер клиента. Моя барыня еще спала. Парень хотел с ней попрощаться, договориться о встрече, но я был так настойчив, что даже довез его до метро.
Я был уверен, что сегодня у меня стопроцентный выходной, поэтому затеял небольшую уборку в своей комнатухе, потом небольшую стирку, потом небольшую глажку. Около двенадцати свернул все дела и забрался в койку. Вчерашний разговор смутно меня беспокоил. Засыпая, я подумал, что если бы Наталья Васильевна брала за это деньги, то обскакала бы своего крутого папочку за полгода.
Луна хаотически разбросала вокруг остроугольные тени. Впереди, на тусклой каменистой обочине, черное пятно лежащего тела. Я затаился в десяти шагах, на границе света и тени. Сворачиваюсь в клубок, готовясь к прыжку. Пошел! Сердце ударяет в горло, рвется выше и выше. Я холодею от страха. Наконец падаю локтями на землю, и тут же в меня входят пули. Мне не больно, но очень страшно. Что дальше?
Я просыпаюсь. Этот сон всегда заканчивается так. Ничем. Наверное, от той горной дороги отходила коротенькая тропка моей судьбы, которая заканчивалась тупиком на расстоянии одного прыжка. Я по ней не пошёл.
Я встал, включил телевизор. Будь я проклят, если там не идут мультики. И будь я трижды проклят, если это не телефон трещит в прихожей.
— Привет, Обломов! — замурлыкала Наталья Васильевна. — Зоопарк отменяется, жду тебя в «Лучике».
— А мультики?
— Какие мультики? — возмутилась Натапья Васильевна, — Тебя ждет работа. Конечно, ты вчера пытался неуклюже объясниться в любви, чтобы разжалобить моё феодальное сердце и выклянчить выходной, но я передумала. Я нашла твоё признание неубедительным, можешь попробовать ещё раз. Твой сок уже на столе. Все понял, Томатный
Я понял, что выходной не состоялся.
— Ну, что молчишь? Может быть, хочешь объявить забастовку? Создать профсоюз пажей-оруженосцев? А ты знаешь, что делают с забастовщиками в Африке?
— Ну, наверное, жарят и подают на стол к Первому мая.
— Тепло, но не очень. Им ломают руки. И первые, и вторые.
— Хотелось бы еще узнать, что сделали с борцом за права женщин товарищем Кларой Цеткин?
— Узнаешь в «Лучике». Жду. И постарайся выжать хотя бы шестьдесят два километра в час, Шумахер.
Я ехал по городу, внимательно следя, чтобы стрелка спидометра не выска-кивача за 60. Я уважаю правила, особенно разумные. Натштья Васильевна не признает никаких правил, но тем не менее она мне нравится, и, кажется, очень. Она меня вычислила и хочет обратить в свою бесправильную веру. Может быть, сегодняшний сон — это предупреждение, и я опять приближаюсь к развилке.
Нас в «Лучике» знали, поэтому накрахмаленный Чего Изволите провел меня к столику с моим соком и Натальей Васильевной.
— Добрый вечер, Наталья Васильевна, — приветствовал я её.
— Привет! — капризно ответила она. — Оказывается, до чего же это нудное занятие — ждать. Постараюсь больше не задерживаться в институте.
Я с удовольствием отметил, что, несмотря на нудное ожидание, в её коктейле не хватает одного, от силы двух глотков. Я молча пригубил томатный сок.
Обычно мы перекидывались парой фраз, потом Наталья Васильевна уходила к стойке. Не знаю, как ей это удавалось, она просто сидела с коктейлем, она была не единственной и не самой классной дамой, которые это делали, но ее тут же начинали приглашать на медленный танец. Может быть, все дело в гипсе, я не знаю.
Сегодня, по-видимому, она не торопилась. Она вообще была какая-то не такая. Трезвая, непонятная, как будто ждущая чего-то от меня. Но я никогда не вмешиваюсь в процесс. Я — статист, молча пьющий сок и возникающий в эпизодах только в аварийных случаях.
Я растерянно взглянул на неё.
Наталья Васильевна хмыкнула.
— О'кей, ледиз фест, — сказала она.
Я не понял, в чем дело, и доложил.
— А что я говорила тебе по телефону, понял?
— Кроме одного, — ответил я осторожно.
— Ну и…
— Что стало с Кларой Цеткин?
Она хлестнула меня взглядом и зло сказала:
— Её превратили в миллионы отвратительных папирос.
Потом неожиданно рассмеялась и предложила:
— Слушай, братец Иванушка, может, закажем тебе коктейль, и ты превратишься в весёлого игривого козлёночка?
— Вы же знаете, я на работе не пью.
— Ну, а если ты все-таки выходной?
— Тогда лежу дома и смотрю мультики.
Она опять разозлилась, засверкала глазами.
— Конечно, ты всю дорогу следил, чтобы не превысить скорость, ходячий Устав от караульной службы? Ты состоишь из правил, которые не ты придумал, но ты им подчиняешься…