Шрифт:
– Мне совсем не снится море.
Миша потер якорь на увесистой пряжке. Непроизвольно. Воспоминание о флоте будили в нем противоречивые чувства. Омерзение от унижения и беспомощности, против угоды от востребованности и сплоченности. Горечь тошноты при чистке гальюна против неимоверного стояка на военно-морском параде.
– Никогда, – продолжил он, насаживая «струну». – Наверно потому, что я там чуть не подох.
Предвкушение дозы отдавалось вожделенным тремором. Долгих четыре месяца без «дряни». Капитан Хойе ревностно относится к своему траулеру. На борту под запретом даже алкоголь. О «хмуром» или хотя бы «травке» не может быть
– О чем ты чувак? – Эмиль, в столовой ложке, «топил культуру». Ему тоже не терпелось. Пламя зажигалки подрагивало. Близкая ломка. Эмиль – бывалый балдежник. Сторчался еще у себя на родине, в Дании. В Вардё его привел ухабистый путь шустрилы. Кто-то из «больших барыг» закрепил за ним этот портовый городишко. – Я вообще не догоняю как вы на этих корытах плавайте. В любой момент … а кругом долбаная ледяная вода. Дай «агрегат».
Миша протянул шприц. Трясущимися, но наловченными пальцами одной руки, Эмиль втянул отравленную жидкость.
– Давай ты первый. Я следом.
– Дать другую иглу? – Миша полез в «банан» со всем необходимым.
– Неа, – отмахнулся шустрила. – Пофигу. Давай живее, не томи.
Закатывая рукав, морячок продолжал:
– То, что корыто, это да. Но поверь мне, на военном корабле шансов сдохнуть куда больше, чем на каком-нибудь захудалом суденышке. Затягивай.
Эмиль подхватил концы жгута. Рывком затянул предплечье приятеля.
– Сам? – спросил он. – Или помочь?
– Помочь, – ответил Миша, откидываясь на спинку потрёпанного кресла. По наркоманским меркам он еще совсем «розовый». Кололся четвертый раз в жизни. И сейчас бы не стал, если бы у шустрилы нашлись грибы. Героин ему не нравился. Во-первых, потому, что с детства боялся уколов. Во-вторых, грибы расслабляли мозг, но не трогали душу. Чего не скажешь о «горыныче».
«Я не наркоман, – убеждал себя Миша. – Просто каждый отрывается по-своему. Следующий раз Эмиль достанет грибов и больше никаких уколов»
– Ну как? – усмехаясь спросил шустрила. – Круче поганок?
Лицо приятеля тусклым пятном висело в расплывающейся реальности. Ощущения мягкой качки приятно убаюкивало воспаленный мозг. Миша напряг мышцы лица, пытаясь изобразить улыбку. Но морда оказалась резиновой. Растеклась, постепенно занимая пространство комнаты, затем городка и всего Варангер – фьорда. Вслед за лицом потянулись глаза. Теперь окружающий мир отражался прямо в мозг. Без посредников-обманщиков, переворачивающих все с ног на голову.
– Я скат, – пробубнил он заплетающимся языком.
– Мое небо море. Тело – птица, а душа – полет.
– Что? – переспросил Эмиль, занятый приготовлениями.
До Миши лишь сейчас дошло – он заговорил по-русски. Естественно, шустрила-датчанин ничего не понял.
– Да и насрать! – лениво решил морячок. Полностью отдался ложной стихии, подхватившая его и увлекшая за собой в вабящую мглу.
Легкость состояния казалось куда отвеснее парению птицы. Та, в небе, упирается на крылья. Миша, вернее то, что ощущалось как Миша, пребывало в состоянии близкой к дематериализации. Через секунду, или столетие, что в нематериальном мире одинаково неважно, эфир небытия растворит его в себе. Осталось лишь поймать этот ноль …
Что-то произошло. Четыре щелчка. Опустившаяся пружина. Конвульсия вибрации. Морячок ощутил пронесшуюся сквозь него рябь.
Миша открыл глаза. В красном цвете дежурного освещения разглядел знакомую каюту машинного отделения. Тесная коморка, зажатая стальными перегородками. Нависший подволок. Задраенная дверь. Койка Хансена пуста, должно быть тот на вахте. Бездушное око иллюминатора. Кругляшки стройных рядов заклепок. Никаких сомнений, он на судне. На опостылевшем за последние четыре года траулере. Но как он здесь оказался?
Напряг память. Попытался хоть что-нибудь вспомнить. Грязная берлога Эмиля. Ложка. Бурлящая гадость. Шприц. Все.
– Черт, – тихо выругался Миша.
Радовало одно, если он на борту, значит капитан Хойе ничего не знает. Иначе бы Мишу и близко не подпустили. Но как он сюда попал? И почему так тихо? Еще со времен службы на флоте матрос отвык от тишины. На судне, тем более на корабле, да и вообще в море, тишины не бывает. Водная стихия – утроба всего живого, безостановочно извергает звуки. Моряк в море, словно ребенок в брюхе бабы, постоянно слышит или внешний, незнакомый мир, или гул организма матери. А сейчас на траулере было тихо. Ни урчания механизмов. Ни судового скрежета. Ни глухих ударов волн о борт. Ни криков команды. Словно судно ушло под воду. Легло в пучину бездонной бездны.
Миша поднялся. Толстые подошвы прогар беззвучно легли на палубу. Поднял ручку. Толкнул дверь. Мелькнула выведенная красным цифра «4». Тишина. Ни звука.
«Оглох? – промелькнул в голове глупый вопрос. – Пошли ко дну и от давления лопнули перепонки?» Думая об этом, матрос судорожно ковырял мизинцами в ушах, тряс головой, открывал закрывал рот.
– Эй! – сказал он негромко. – Есть кто?
Услышав собственный голос успокоился. С ушами все в порядке. «Просто тишина, – подумал он. – Отвык, наверно» Но тут же новая волна беспокойства, пока еще несформулированная разумам, окатила его с ног до головы.
– Что это? – задал он вопрос вслух, оглядывая и щупая собственное тело.
На нем матросская роба врем службы, от которой он успел уже отвыкнуть. На голове пилотка. Не поверил. Снял и долго разглядывал.
– Это такой прикол? – спросил он по-английски непонятно кого. – Раздобыли где-то русскую военную форму и решили приколоться? Так знайте же, придурки, на настоящей форме, на верхнем кармане должна быть бирка с боевым номером. Идиоты …
Миша запнулся на полуслове. Пальцы нашарили мягкий прямоугольник на внешнем кармане. Взгляд с ужасом упал вниз. На белой ткани нанесенной черной несмываемой краской значилось 5-2-13. Цифры, ставшие за время службы родными.
– Откуда? – вырвалось у него. Никто из команды траулера не могли знать его боевой номер. Никто!
– Ладно, – согласился с очевидным. – Сейчас разберемся.
Шагнул по проходу влево. В самом конце трап ведущий на верхнюю палубу. Наверняка команда поджидает его снаружи. Прикол. Норвежский, мать его, рыбацкий юмор. Но проема и лестницы не оказалось. Вместо прохода на переборке висела лампа, отдающая красный тусклый свет. Не доверяя собственным глазам, Миша потрогал железную перегородку. Проверил заклепки, швы. Несильно постукал кулаком. Все настоящее. Паника, которая еще в кубрике, ленивым комком медленно подниматься из желудка вверх, наконец-то вырвалась наружу.