Москаль
Шрифт:
— Понятно, — кивнул майор. Патолин, судя по всему, и так был уже знаком с темой.
— Надеюсь, у нас с вами проблем в финансовой сфере не будет?
— Не будет, — пообещал Патолин и посмотрел на шефа, потому что на один шаг пролез поперед батьки. Но майор только кивнул.
Танкред обернулся к толпе своих и поднял шлем на острие деревянного меча. В ответ раздался дружный, хотя и не вполне стройный рев:
— Бо сеан! Бо сеан! Бо сеан!
— Александр Иваныч, — прошептал на ухо майору незаметно подкравшийся шофер Василий, — там пришло сообщение на ваш компьютер.
— До свиданья!
— До свиданья!
Когда двигались обратно по заснеженному лесу, майор спросил у помощника, как дела у
— Шкуру порезали на боку. И ребро помяли. В общем, на заказную акцию совсем не похоже.
— Боится?
— Наоборот, храбрится. Парень, по–моему, дурной. Девчонка — та боится. Все время ноет: спрячьте, найдите работу.
Майор потопал ногами, выбираясь с лиственного наста на асфальтовую дорожку.
— И спрячем. И найдем работу.
Патолин отрицательно помотал головой.
— Не получится. Я дал им адрес Кляева, денег, но сумасшедший этот Василь послал меня. Я даже с трудом сдержался.
Майор брезгливо выпятил губы:
— Тогда что ж, и мы его пошлем. Хватит нянчиться с дураком. Больше о нем при мне не упоминать.
— Понял.
Елагин сел на заднее сиденье, открыл крышку ноутбука. Пошелестел пальцами по черным клавишам. Некоторое время сидел задумавшись. Потом опустил крышку:
— Погоди.
Патолин осторожно сел рядом:
— Что–то случилось, Александр Иванович?
— Похоже.
Украина
1
Роман Миронович Рыбак, Регина Станиславовна Гирнык и мэр местечка Дубно стояли на маленьком пустыре, который с одной стороны ограничивался двухэтажным каменным зданием довоенной постройки, а с другой излучиной большого ручья, невидимого за ивняком. Сеялся мелкий, какой–то московский дождь, отчего и здание, и заросли выглядели неприятнее, чем могли бы. Мэр городка, ярый западенец и националист, как выяснилось к началу описываемого разговора, носил немного неуместную в данном раскладе фамилию Коновалов, но беседу вел на столь густой мове, что это снимало все вопросы. И даже, наоборот, рождало — по крайней мере у Рыбака, чье сознание было изрядно замусорено ввиду долгой жизни и работы в русскоязычной среде, — чувство неловкости. Многих слов он не понимал, оставалось удовлетворяться улавливанием основного смысла. Сам он предпочитал говорить по–русски, если нельзя было промолчать и отделаться кивком. Москаля не станут стыдить за то, что он не знает «ридной мовы».
Смысл состоял в том, что стоят они трое сейчас на том месте, где раньше располагались большой деревянный амбар и сарай для сена. Сюда местные крестьяне свозили с незапамятных времен пшеницу и подсолнечник, потому что, помимо маслозавода с масличным жомом, имелась на ручье и запруда с мельницей. Минуло время расцвета этого единоличного предприятия, а затем и колхозного его загнивания. Была у маслозавода и патриотическая слава — здесь до трех суток скрывался от тупой сталинской облавы Антон Гецько, хорунжий, раненый герой, выданный НКВД каким–то безродным скотом с партбилетом.
Мэр, крепкий, квадратный мужчина в джинсовом костюме с большим националистическим значком на кармане куртки и мобильным телефоном в указующей руке, говорил сочно, с наслаждением, испытывая редкий вид интеллектуального наслаждения, достающийся на долю переделывателя истории. Хотя бы в голове одного–единственного слушателя. Регина Станиславовна была уже вполне просвещена в свете новейшего национального знания.
На обозреваемом месте, где и состоялось пронзение вилами народной мести пьяного оккупанта Мозгалева, предполагалось отцами городка строительство мемориала. Объявлен конкурс проектов, и есть уже очень интересные работы. И что важно — местных талантов производство. Значит, в народе жива память о своих героях и заступниках.
Одно пока препятствие, в этом месте бойкий мэр заметно помрачнел: финансирование. Антинациональные киевские власти не спешат с принятием закона, который обязал бы соответствующие правительственные структуры в полной мере финансировать увековечивание памяти борцов за свободу Украины. А собственным, поселковым бюджетом такого дела не осилить. Всякие ехидные голоса советуют: а ты пройдись по дворам с шапкой, нехай туда накидают гривен от самостийного сердца, кто сколько сможет. Но он, как мэр, как политически уже мыслящий человек, отвечает им: а почему бедный украинец должен из своего дырявого кармана финансировать то, что обязано поддерживать деньгами родное его государство? Один раз оно уже собрало подоходный налог, теперь хочет собрать налог с каждой совести?
— А Канада? — спросил Роман Миронович, лишь бы показать, что вникает в тему.
Мэр сказал, что над этим они работают.
— У меня дядя в Канаде, — сообщила Регина Станиславовна.
С мэром Роман Миронович столкнулся на кладбище, куда они пришли с Региной Станиславовной на могилку совсем недавно почившей Янины Ивановны. Глава городка что–то инспектировал в этот момент на городском погосте. Почуяв в спутнике учительницы солидного иностранца, он тут же навязал себя в экскурсоводы. Отказаться было трудно: гостеприимство вещь мускулистая. Да и невежливо — человек от всей души горит на своей работе. Кроме того, Роману Мироновичу надо было подумать. У него было вполне конкретное задание шефа: встретиться с Яниной Ивановной и выспросить все–все про те давние мятежные дни. Без истины, к тому же письменно заверенной, ему не велено возвращаться. Смерть объекта, конечно, хорошая отговорка, но что–то подсказывало Рыбаку, что для укрепления своего положения в фирме неплохо бы проявить и что–то вроде инициативы. Начальство любит корпоративный патриотизм, неформальное отношение к делу. Такое, например, как у местного мэра. Только ведь всякая инициатива опасна своей возможной неугодностью. К размышлениям побуждало и сообщение Регины Станиславовны, что к ней уже приезжал один московский гость — по описанию легко вычислялся новый помощник Елагина. Какую информацию увез этот товарищ по работе? Если только эскизы памятников богатырю с вилами, то ладно, а если что–нибудь более интересное?
После завершения экскурсии состоялся обед.
— Это очень старое кафе, — пояснила Регина Станиславовна, — еще довоенное. Здесь польские офицеры играли на бильярде.
Сводчатый беленый потолок, крепкая деревянная мебель, кристальной чистоты скатерти и посуда, улыбчивая обслуга. И ни одного посетителя. Словно угадав наблюдение гостя, мэр сообщил, что постоянный клиент собирается к вечеру.
Покушали хорошо. Гороховый суп с копченостями. Мэр прерывисто, между ложками, объяснял, чем здешний рецепт отличается от венгерского, что бытует под Ужгородом. Затем подали жареную свинину с мелкой обжаренной картошкой. Ей также сопутствовали культурно–кулинарные пояснения. Пили отличную яблочную водку.
— А вы думали, что украинская кухня это только борщ с пампушками, вареники да горилка? — вдруг спросил Коновалов на чистейшем русском языке, сверля иностранца проницательным зрачком.
— Я бывал в гостях на Черниговщине, там именно так, — отвечал Рыбак не моргнув глазом.
В этом месте все проявили чувство юмора, столь свойственное богатому украинскому характеру. Посмеялись.
Роман Миронович полез в карман за бумажником. Мэр гневно ухватил его за кисть: мол, не обижайте хозяев!