Московиада

Андрухович Юрий Игоревич

Невольно тебе припомнилось, что настоящие карманные воры — эти короли тончайшего ремесла — как правило, действуют группами. И твой беглец, совершенно возможно, заманивает тебя в какую-то ужасную ловушку, в бандитское логово, где их будет множество против тебя одного. Эта мысль вызывала все более острые боли в печенке и делала все более ощутимой нехватку воздуха в легких. Хотелось остановиться и, плюнув на все, полежать где-нибудь.

К счастью, ступеньки наконец закончились. Внизу снова был какой-то коридор, на этот раз значительно более широкий, но совершенно не освещенный. Пришлось опять замедлить бег, поскольку в такой темноте очень просто напороться

на подножку, палицу, кастет, встречный кулак. Тем более что шагов беглеца уже слышно не было. Где-то он тяжело отсапывался там, впереди.

— Гэй, старик! — крикнул ты, остановившись и переводя дух. — Давай поговорим!

— Мудак! — ответил он на это, похрипывая легкими. — Мудак и фраер!

— Мы с тобой слишком далеко зашли, дед, — начал ты как можно тверже. — В твоем почтенном возрасте нехорошо так резвиться…

— Чо, ну чо ты привязался, чо приебался, мудак ты, калека? — ответил на это барон.

— Заткнись и слушай! Ай хэв э пропозишн. Забирай себе все деньги…

— Какие деньги, какие деньги, о чем ты шепчешь, сынок? — залопотал он.

— Забирай себе все деньги из украденного у меня кошелька, — продолжал ты.

— Какого кошелька, что ты гонишь? — держался барон.

— Забирай все деньги из украденного у меня в туалете кошелька, ты, в конце концов, честно их набегал. Но отдай мне билет, мой авиабилет, отдай мне билет с моей фамилией. Там моя фамилия, сечешь? Какая тебе с него корысть, дед? Там моя фамилия, понятно тебе, ты, хуило необразованный!

— Не-а.

— Почему, объясни мне, конь ты цыганский?

— Потому что я сдам его в любую кассу и деньги получу, — цинично объяснил барон.

— Мало тебе, падла, тех денег, что в кошельке? — удивился ты.

— Что ты, мальчик, каких денег, что ты, обкурился, что ли? — опять повел он свою примитивную игру.

Ты сделал несколько осторожных шагов вперед, на его голос. И сразу же почувствовал, что он тоже двинулся с места.

— Стой, дед! — попробовал ты новый вариант убеждения. — Мы же, наверно, свои. Ты откуда будешь, а?

— С Белой Церкви, мальчик, то есть с Кривого Рога. То есть, наоборот, — с Шепетовки, штат Кашмир, провинция Пенджаб… И никакой ты мне не свой, тля бендеровская!..

Ты ринулся сломя голову вперед. Он все-таки не ожидал. Но успел выскользнуть почти из самых твоих рук. Вы опять побежали — безумно молотя ногами по какому-то битому стеклу, по обломкам досок и железа, по всему тому, что было будто бы полом этого подозрительного места. Размахивая сумкой, как пращой, ты старался зацепить его за подбородок или шею.

Наконец за одним из поворотов это тебе с горем пополам удалось. Используя сумку вместо лассо, ты начал тянуть его к себе. Он хрипел и упирался, люто брыкаясь ногами и одновременно руками старался отодрать твою довольно неприятную сумку от шеи. В какой-то момент ему удалось больно лягнуть тебя по колену. Падая, ты потянул его за собой, но именно в этот миг он вывернул голову из-под ручек твоей сумки и опять оказался на свободе.

Немного помедлив, решая, добивать тебя, лежащего и стонущего тут, на этом битом стекле, или по-барски пойти прочь с высоко поднятой головой, он выбрал последнее.

— Мудак ты и фраер, — сказал он как бы на прощанье, отойдя, правда, на некоторое безопасное расстояние.

Потом наглейшим образом вытащив из кармана твой кошелек и посветив своей фосфоресцентной брошкой, пересчитал деньги.

— Маловато, — сказал будто бы сам себе. — Бедно живешь, сынок, да? Ага, билет! — И, глянув на цену

билета, очевидно, остался доволен. — Пока! — он махнул тебе рукой и, поблескивая брошкой, уверенно пошел туда, откуда вы только что прибежали, то есть на выход, надеясь, наверно, успеть вовремя выбраться из этого «Детского мира» или где вы там уже очутились.

Ты скрежетнул зубами, вмиг почувствовав все: что колено распухает с сумасшедшей скоростью, что температура опять подскочила и тебя начинает ужасно знобить, что алкоголь выветривается и скоро даже он не поможет.

— Я больной и раненый, — произнес ты во тьму коридора.

И услышал, как откуда-то из темноты хохотнул твой соперник. Он уже отошел довольно далеко. Его смех становился все более несдержанным и идиотским. Безумные всплески этого смеха, раздражая, налетали на тебя, лежащего. И ты, преодолевая все, пополз ему вослед. Битые кирпичи с кусками проволоки переворачивались под твоим животом. Смеху становилось все больше, он переполнял коридор, выливался из него в какие-то боковые проходы, он звучал все унизительней и победней. Смех был таким, что только ради него стоило бы ухайдакать старого клоуна. Смех был раскатистый. Казалось, ничто и никогда не заставит его остановиться. Это был не просто смех. Это была стихия… Которая внезапно прервалась нечеловеческим криком. Среди удушливого, тесного хохота вдруг зародился сумасшедший крик. Возможно, так кричат звери, напоровшись на нож. Возможно, так кричит отрубленная свиная голова.

Ты, наконец, смог подняться. А крик не утихал, и ты побрел на него, хромая и сплевывая, а крик набирал каких-то новых качеств — все больше ужаса и отчаянья в нем становилось. Он ни о чем не просил, потому что уже ни во что не верил, этот крик.

Положение и вправду выглядело безнадежным. Ты понял это, когда метров за тридцать надыбал разинутый в полу люк, из глубин которого и взывал твой несчастный барон. Конечно, он свалился сюда, слишком захохотавшись и даже не смотря под ноги, что было его роковой ошибкой. Сейчас он из последних сил висел, ухватившись за проржавевшие крючки арматуры на глубине где-то так метров двух от поверхности люка, над бурным и крайне вонючим потоком канализации, о чем свидетельствовал лишь блеск его золотого зуба, неугасимо горевшего в его раззявленной орущей пасти. Он старался карабкаться вверх, но тяжелые трясинные воды не отпускали его, погруженного уже по пояс.

Снизу он увидел тебя, склоненного черным силуэтом над его ямой, и перестал верещать.

— Сынок, вытащи меня, — попросил охрипшим голосом.

— Вряд ли что-нибудь из этого выйдет, старик, — уверил ты его. Но, видно, разочаровал своим ответом.

— Сынок, ну не подыхать же мне, а? В говне, сынок? А? — он перешел к мольбам.

— У всякого своя доля, — вздохнул ты.

— И свой шлях широкий, — добавил он. — Помоги, слышь, землячок, вытащи меня! — Ему приходилось изрядно напрягать свои голосовые связки, чтобы перекрикивать бурление ужасных вод под собой.

— А как бы я, по-твоему, мог это сделать? — поинтересовался ты, чтобы немного взбодрить его перед смертью.

— Ты спустись сюда, будь добр, ниже, слышишь, вон, по трубе, тогда достанешь рукой мою руку, понял? — Говорить ему было все трудней, — раз за разом приходилось выплевывать какие-то канализационные сгустки, но он еще поблескивал своим золотым зубом.

— Я, наверно, именно так и сделал бы, старик, но что-то колено разболелось, — опять разочаровал его ты.

— Ну извини, ну брось ты шутить, земеля, ну дай руку, слышь?!