Московляне

Блок Георгий Петрович

Сколько трудов положил на то, чтобы не особилась и не дичала Суздальская земля, чтобы через эти вот вятические немые леса перекликалась с Киевом, чтобы не забывала с ним родства! Даже речкам и малым ручьям давал памятные киевские имена — Ирпень, Почайна, Лыбедь — и сердился, когда называли их иначе.

Много пота утер за Русскую землю, а сколько еще недоделанных дел позалеглось!

Новое зрелище перебило его мысли. Правый порядок изб оборвался. Вместо них потянулся вдоль сельской улицы широкий ров, местами замытый дорожным песком, местами поросший ольхой. Кое-где в ямах стояла черная вода, подернутая ряской. За рвом лежал пустырь.

Островами лопуха и дремучей крапивы отчетливо обозначились места, где

были когда-то строения. Пестрый дятел лепился к стволу голого вяза, выбивая гулкую дробь. А позади колыхался целый лес высокого плакуна. Из зыбкого облака его алых стрельчатых цветов торчала, покачнувшись набок, полуразобранная бревенчатая башня. В щели между верхними ее венцами уже успел посеяться березовый кусток. Его мотало ветром.

Это все, что осталось от хором Ходоты.

Мономах прикидывал в уме возраст старого вяза и думал о том, что уже не впервой, знать, пустеет это место. Ему хотелось вообразить, каково было тут, когда хаживали на вятичей прадед его Владимир и еще ранее Святослав, а до Святослава хазары.

"И Владимир старый и Святослав, — продолжал он размышлять, — наведывались в эти леса только изредка, мимоходом: соберут с вятичей дань и уйдут. А нам и детям нашим с вятичами жить. Чтобы сделать их подлинно своими, надобно понасажать сюда поболее своих дружинников, нарезать им здешней земли, настроить в лесах монастырей, наделить и их землей, огородом, звериными ловищами, рыбными озерами. А дружинник ли, монастырский ли игумен, как сядет на землю, сразу примется по-боярски соседей ломать: вот таких, что живут в этих срубах, что расчистили всем миром от леса то просторное ржаное поле. До тех пор свое ненасытство будет тешить, покуда не поднимет их против себя же. После того уберется боярин со страху в город, а в народе мигом появится какой-нибудь речистый соблазнитель, волхв (волхвы кругом так и вьются) и прельстит простецов, заставит вернуться к темным языческим обычаям. А там начинай все сызнова. Так-то вот оно и идет — петлями. Одно за другое цепляется, и одно другому перечит".

Так бывало не раз и в Ростовской земле, и в медвежьем углу под Ярославлем, и на Белом озере, и в Новгороде. Но других, более прямых путей к скреплению распадавшегося государства Мономах не мог придумать. Приходилось идти петлями.

И в городах, особенно в залесских, где только что побывал Мономах, дела складывались не лучше.

На Клязьме, например, вырос целый посад бежавших из Ростова каменщиков и боярских холопов. Их трудами Мономах, чтобы заслонить Залесье от опасной Рязани, срубил на этом месте город, назвав его в свое имя Владимиром, и, по усвоенному им обычаю, воздвиг в нем каменный храм. Раздумывая о будущем этого нового ростовского пригорода, Владимир не сомневался, что нить жизни завернется и тут все в ту же роковую петлю.

А Кучко рассказывал тем временем про похороны Ходоты: как натягивали новую одежду с золотыми пуговками на оцепеневшее тело, как пихали душистый шалфей в ледяной холод пазухи, как усаживали неповоротливый труп на скамью, подпирая парчовыми подушками. В этом зловещем обряде Мономаху померещилось сходство с тем, что сам он делал повседневно.

Жизнь около него, как всякая жизнь, неудержимо шла вперед. Неизбежные во всякой жизни петли внутренних противоречий неприметно свивались в могучую пружину, готовую внезапным толчком изменить весь ход событий. Мономах же упрямо глядел и тянул назад, не понимая, что света и жизни надо искать только впереди себя, что личное его прошлое, как и любимое им прошлое его страны, как всякое прошлое, вымощено одними только трупами, которых не поднимешь на ноги и не подопрешь парчовыми подушками.

Владимир любовался, какими развилистыми и крепкими еще на вид рогами уходит в вечернее небо изглоданный червями столетний вяз, которому никогда уж не зеленеть, и не примечал пробившихся

на обочине дороги древесных сеянцев, которые непременно выживут, хоть и примяло их копыто княжеского жеребца.

Сейчас Мономах возвращался в Киев. Он предвкушал заранее, как еще издали замерцают на днепровских высотах золотые главы дряхлого города. Это с малолетства знакомое зрелище всегда казалось ему праздничным, всякий раз зажигая его взгляд напрасными надеждами.

И ничего, кроме тусклой, будничной суеты, не мог он разглядеть, когда смотрел пять дней назад на гонки свежих бревен, причаленных к песчаному берегу тихой Клязьмы, и на мокрых по пояс мужиков, которые, переругиваясь с плотовщиками, выкатывали из воды скользкое кряжье.

Это были те самые беглецы из Ростова, те ремесленные люди, что ютились кое-как в неприглядном, необжитом и еще непрочно сбитом пригороде, которому он, Владимир, в угоду старому семейному обычаю дал свое имя.

Там, в этом новом городе, в кладке построенного им храма, еще не закаменел известковый раствор. Там не притоптана еще по дворам луговая дерновина. Там крепко пахло сосновой щепой. Мономах не чуял, что этим смоляным запахом дышит на него будущее. Он не вел счета ни новым дернистым дворам, ни тайно копившимся в них новым силам. И, конечно, не предвидел, что вскоре доведен будет этот счет до такого заветного числа, когда жалкий посад обернется вдруг как в сказке, стольным княжеским городом, откуда всего через полсотни лет родной Мономахов внук будет властно навязывать свою волю и Киеву и Новгороду.

А ныне этому внуку, Юрьеву сыну, шел всего только шестой годок. Когда намедни в Суздале Владимир Всеволодович сажал его верхом себе на колено, шустрый парнишка забавлялся тем, что выщипывал волоски из широкой дедовой бороды. И как-то странно кривил шею.

Его звали Андреем. [4]

VII

За селом дорога вскоре расходилась надвое. Левая, более торная, шла вдоль опушки лиственного леса вниз, к приречным болотистым лугам, а дальше вела сухим берегом к броду. Правая, заросшая между колеями травой, спускалась по отлогой поляне, огибая разбросанные кое-где можжевеловые кусты, затем взбегала покатым подъемом вверх и вступала в вековой сосновый бор.

4

А н д р е й Ю р ь е в и ч Б о г о л ю б с к и й, князь Ростово-Суздальский. Умер в 1175 году.

Этот бор выдавался над всей лесной окрестностью высоким островом. До него оставалось не более версты.

Мономах велел дружине ехать влево и стать ночным станом за рекой, а сам, позвав с собой одного из воевод да Кучка, взял вправо и пустил коня вскачь. Крутой лесной холм, царивший над другими лесными холмами, манил его к себе еще издали. И теперь старый князь, не раздумывая, рванулся туда, словно в надежде, что хоть там рассеются наконец обступившие его сомнения.

В частом бору уж собирались сумерки, и было до угрюмости тихо. На дороге, где летом, видать, не бывало езды, сплошной упругий ковер сосновой иглы глушил мерные броски двенадцати конских копыт.

Вдруг впереди, справа, сквозь непроглядную толчею векового краснолесья сверкнули огненные прорези. Последние, низкие лучи, брызгая промеж мелькавших голых стволов, бередили глаз и багряными бороздами кидались поперек дороги.

Когда перед княжеским жеребцом разинулся внезапно овраг и сосны, отойдя в стороны, распахнули необъятную лесную ширь, приплюснутый шар жидкого золота уж заводил нижний свой край за дальнюю трехголовую гору. Вся правая половина огромного неба пылала ровным янтарным заревом. Только одна распаленная прядь тончайших облачных волокон, взмывая куда-то вкось, горела в вышине жар-птицыным крылом.