Московский душегуб
Шрифт:
В пароксизме диковинной страсти ему показалось, что проткнул ее насквозь.
– Вот видишь, – шепнула ему Вика. – А ты боялся, дурачок. В следующий раз откушу ухо. Сам об этом попросишь.
Но следующего раза не случилось. Когда он, гонимый чудной маетой, примчался вечером с работы. Вики не было. Утром, провожая его, она обещала приготовить на ужин настоящий узбекский плов. Но никто его не встретил. В квартире было чисто прибрано. На кухонном столе белела записка. "Андрюшенька! Срочно понадобилось уехать. Не грусти. Ты был великолепен.
Деньги взяла
Вика.
Какие деньги, подумал он. Потом пошел к письменному столу, выдвинул нижний ящик, где в кожаной папке лежала тысяча рублей в четвертных купюрах, приготовленная для покупки цветного телевизора. Папка была пуста. Он не огорчился. За ночь с ведьмой и за благополучное спасение – невелика плата. Долго разглядывал себя в настольном зеркале. За минувшие сутки с ним произошла какая-то роковая перемена, которую он пока не мог осмыслить. Сквозь модные очки на него пялился чужой, незнакомый человек с осунувшимся, дряблым лицом. Этот человек был ему отвратителен.
Глава 2
В новом мире ее знали под именем Тани Француженки, хотя по паспорту она по-прежнему числилась Надеждой Примаковой, девицей двадцати трех лет от роду.
Часто меняя имена, она к каждому привязывалась, как мать прилипает сердцем к больному, недолговечному ребенку. В подпольных кругах Таня была уже достаточно известна, но такой крупный заказ получила впервые. Из ресторана "Балчуг" на восьмицилиндровой "тойоте" ее доставили на квартиру крутого барина, дяди Жоры из Свиблова. В апартаментах заставили ждать сорок минут, а потом дядя Жора вышел к ней, грузный, низкорослый, благоухающий, как проститутка, "Шанелью №5". Вид у него был спесивый, но доброжелательный. Не мешкая, выложил перед ней две цветные фотографии, но она на них даже не взглянула. Не мигая уставилась в тяжелую переносицу дяди Жоры.
– Ты чего, Француженка? В ступоре?
– Положено даме предложить выпить, – сказала она.
Дядя Жора, озадаченно крякнув, хлопнул в ладоши, и тут же шустрый мальчонка в спортивном костюме, получив распоряжение, поставил перед ними поднос – коньяк, пепси, тарелка с нарезанным лимоном.
– Прости, Танечка! Как-то все за делами иногда забываешь о хороших манерах. Может, сразу и в постельку? А уж утром все обсудим?
– Постельки не будет, дядя Жора, – любезно отозвалась Таня. – Просто в горле пересохло. На улице-то вон какая духота.
– Да уж, лето не приведи Господь. Пожары кругом.
Озлился кто-то сверху на Россию-матушку.
Вместе с ней, за компанию, дядя Жора отхлебнул глоток коньяку. Потом Таня внимательно разглядела фотографии. На них был изображен средних лет мужчина весьма выразительной внешности. Все в нем было как бы слегка выпячено, подчеркнуто: и смуглота, и озорная улыбка, и богатая черная шевелюра, обрамляющая лицо точно шлемом, – на том снимке, где он ласкал собачку.
– Не русский? – спросила Таня. – Нацмен?
– Это имеет какое-нибудь значение?
– Для
Дяде Жоре не понравился вопрос. Он даже огорчился:
– Солидные люди тебя рекомендовали. А ты вроде целку строишь. Нехорошо. Некультурно.
– Гонорар в баксах?
– Пять тысяч аванс, остальное по исполнении. Как обычно.
Таня согласно кивнула, отпила пепси.
– Как я с ним встречусь?
– Завтра вечером он ужинает в "Национале". С нашим человеком. Но в деле только ты и я. Усекла?
– Где он живет?
– В "России", восьмой этаж, номер "люкс". Что еще?
Дядя Жора демонстративно взглянул на часы. Таня закурила и дым пустила ему в нос.
– Он не пидер?
– Пока не замечали. На молоденьких блондинок клюет со вскидки. Тут трудностей не будет.
– Давайте аванс.
Дядя Жора поднялся, подошел к книжному шкафу и, сдвинув собрание сочинений Ф.М. Достоевского, достал плотный, перевязанный ленточкой пакет. Глядя в его грузную спину, Таня прощебетала:
– Чем же уж так вам насолил этот хачик?
Дядя Жора вернулся к столику, передал ей пакет, сел, поднял рюмку с коньяком, но пить не стал. Обмакнул в рюмку палец и зачем-то понюхал. Потом протянул мокрый палец Тане к губам:
– Ну-ка, полижи. Француженка!
Таня откинулась на спинку стула, глаза ее смеялись.
– Со мной дешевка не проходит, вы же знаете.
Я работаю чисто, но без накладных расходов.
– Зачем же такая любопытная?
– Набираюсь ума возле больших людей. Да вы не напрягайтесь, дядя Жора, у меня без промахов.
Тут случилась несуразица: он первый отвел взгляд.
И мгновенный гнев его как бы приостыл.
– Хочешь совет, Француженка?
– Конечно.
– Какой черт в тебе сидит, я вижу. Но ты ему воли без нужды не давай. В Москве всяких чертей в избытке.
Быстренько игруну-то твоему рожки отпилят. Жалко будет хоронить такую красивую девочку.
– Это весь совет?
– Чем же он плох?
Дяде Жоре было далеко за сорок, капиталец он начал сколачивать еще при "бровастом меченосце", по молодости да по дури успел пару небольших "ходок" совершить в места отдаленные, всего навидался и нахлебался, был нетороплив в решениях и скор на руку; но перед этой чудной девицей испытывал некую загадочную слабину, которая, возможно, охватывает Hopмального человека при явлениях ирреального мира. Это чувство было ему внове, он даже слегка растерялся.
– Я пойду, – сказала Таня, – а то ноги замерзли.
Где-то у вас тут сквозит. Готовьте расчет к послезавтра.
* * *
В "Националь" снарядилась, как в театр. Черное глухое платье в обтяжку с золотой застежкой у горла – и ничего лишнего. Только крохотные сережки с бирюзой в ушах. Миниатюрная кожаная сумочка на тонком ремешке. Трехчасовые страстные усилия знакомого мастера из салона на Петровке привели к потрясающему эффекту: мастер сам на несколько минут впал в творческую кому и отказался брать с нее деньги. Она ему сказала: