Москва 2042
Шрифт:
— А это что?
— Это? — удивился я. — Разве вы не знаете?
Переглянувшись с генералами, таможенник пожал плечами.
— Нет, такого никогда не видел.
— Но компьютеры у вас есть?
— Конечно, есть, — сказал Смерчев. — Но у нас не такие, у нас большие компьютеры.
— Но это же не компьютер, — попытался я объяснить. — Это пленка для компьютера.
— А для чего она нужна? — спросил таможенник.
Я сказал, что пленку вкладывают в компьютер и на нее записывают всякие там программы или
— А на этой что записано? — спросил таможенник и стал рассматривать флоппи-диск на просвет, очевидно надеясь разглядеть там какие-то буквы.
— А на этой записаны романы одного предварительного писателя. Да вы наверняка его знаете. Его фамилия Карнавалов.
— Карнавалов? — таможенник вопросительно посмотрел на Смерчева, который ответил ему пожатием плеч.
— Как? — удивился я. — Неужели вы никогда не слышали фамилию Карнавалов?
Таможенник смутился. Коммуний Иванович покраснел.
— Ну как же, — сказал я, — неужели вы даже в предкомобах Карнавалова не проходили?
Оказывается, нет, не слышали. И не проходили. — Надо же! — подумал я. — Да кто бы мог себе это представить! Я в свое время думал, что люди в будущем могут забыть кого угодно, но только не Симыча. Бедный Симыч! Стоило ли, ворочая глыбы, так напрягаться, чтобы через каких-то шестьдесят лет они стали совершенно безвестными?
Ну а раз так, что же мне бороться за вещь, которая со временем утратит всякую цену? И когда таможенник отложил флоппи-диск в сторону, я не стал возражать. В конце концов, я не для того сюда приехал, чтобы раскидывать глыбы, которые никому не известны. Лучше уж я дам почитать кому-нибудь свои книги.
Тут как раз до моих книг и дошло. Они были у меня уложены на самом дне чемодана. Таможенник поинтересовался, что это за книги, и я не без гордости сказал, что это мои собственные книги.
— Ваши собственные? — переспросил он.
— Ну да, — сказал я. — Мои собственные. А что вас удивляет?
— Видите ли, — стал помогать мне Коммуний Иванович. — Классик Никитич…
— Слушайте, — перебил я его, — да перестаньте же вы называть меня этим идиотским именем. Если уж вы вообще не можете обойтись без подобных кличек, называйте меня просто Классик, но без всяких Никитичей.
В другое время я мог бы и промолчать. Но тут я был очень уж раздражен всеми этими странными и непонятными церемониями, от которых я за время своей жизни в диком капиталистическом обществе немного отвык.
— Хорошо, хорошо, — сразу же согласился Смерчев, — Если вы не хотите отчества, мы будем называть вас просто Классик. Я только хотел сказать, дорогой Классик, что в нашем обществе нет частной собственности. У нас все принадлежит всем. И эти книги тоже не могут считаться вашими собственными.
Я был ужасно измучен. У меня болела голова. От усталости, от жары, от того, что я не выспался и целую вечность не похмелялся. И от всех
— Вы понимаете, — сказал я Смерчеву, — чтобы вы ни говорили, эти книги мои собственные. Не только потому, что они принадлежат мне как вещи. Но и потому, что я их сам собственной своею вот этой рукой написал. — Для убедительности я даже потряс рукой у самого смерчевского носа. Надеюсь, вы согласны, что эта рука моя собственная и принадлежит мне, а не всем.
— А вы, оказывается, собственник! — кокетливо заметила и покачала головой Пропаганда Парамоновна.
— Слушайте, — взмолился я, обращаясь одновременно и к таможеннику, и ко всем комписам. — Что вы меня с ума сводите? Почему вы не разрешаете взять с собой мои книги? Я же не собираюсь торговать ими или как-то на них наживаться. Но может быть, мне захочется их кому-нибудь подарить.
— Вы собираетесь их распространять? — в ужасе спросила Пропаганда Парамоновна.
— Что значит распространять? — возразил я. — Не распространять, а дарить. Хотите я вам подарю экземпляр?
— Мне? Зачем? — отшатнулась Пропаганда в испуге. — Мне это не надо, я на предварительном языке вообще не читаю.
Я видел, что и они все взвинчены и возбуждены. Разговор наш давался им трудно. Но ведь и я не железный. Тем более что день у меня был такой тяжелый. Не выдержав всей этой глупости, я просто сел на пол, обхватил голову руками и заплакал. Надо сказать, это со мной не часто бывает. Я с детства не плакал, а эти комуняне за один день довели меня до слез дважды.
Я видел: Смерчев толкнул в бок Искрину Романовну, и она кинулась ко мне.
— Ну что вы! Что с вами! Ну зачем же плакать? Ну успокойтесь же! Не надо плакать. Не надо, миленький, дорогой, Клашенька…
Клашенька? Я понял, что это уменьшительное от слова классик. И вдруг мне стало так смешно, что у меня плач сам собой перешел в хохот. Я не мог удержаться, давился от смеха, катался по полу. Все комписы растерянно топтались надо мной, и кто-то из них сказал что-то про доктора.
— Не надо никакого доктора, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени. — У меня уже все прошло. Я все понял и ни на что не претендую. Вы можете выкинуть все мои книжки хоть на помойку, только объясните, почему вы их так боитесь? Вы же сами мне сказали, что читали их в предкомобах.
— Не читали, а проходили, — ласково улыбнулся Смерчев. — То есть некоторые знакомились и подробнее, но другим учителя вкратце пересказывали затронутые вами темы и идейно-художественное содержание.
— Ага! — понял я разочарованно. — Вы мои книги проходили. Но читать их запрещено, как и раньше.
— Ни в коем случае! — решительно возразил Смерчев. — Ну зачем же вы так плохо о нас думаете? У нас ничего не запрещено. Просто наши потребности в предварительной литературе полностью удовлетворены.