Москва 2042
Шрифт:
— Это очень просто. Сим — это значит Симирный Интернационал Молодежи.
Кто-то ему сказал:
— Глебыч, так не идет. Интернационал не симирный, а всемирный. Ты должен в таком случае назвать своего сына Вим.
Он сказал:
— Нет, Сим. Пусть тогда это будет: Смерть Иксплуататорам Мира.
Ему сказали, не ик-, а эксплуататорам, тогда ты должен назвать своего сына Сэм. Карнавалов решительно отверг: нет, говорит, Сэм — имя буржуазное, пусть все равно будет Сим.
— Это он вам сам говорил? — спросил маршал.
— Конечно, сам. И не один раз.
— А
— Почему бы нет? Если вы мне организуете встречу с читателями.
— Ну конечно, организуем, — перебил маршал. — Как вы видите, мы именно этим и занимаемся. Именно для этого создан Юбилейный комитет, проводится массовая кампания и даже готовится к изданию этот вот ваш роман. В празднике примут участие лучшие люди нашей республики, выдающиеся артисты прочтут отрывки из ваших произведений, а также, может быть, что-нибудь станцуют и споют. Может быть, даже, — он лукаво сощурился, — исполнят какую-нибудь вашу любимую украинскую песню. Но у нас есть к вам просьба, и на том же настаивает Редакционная Комиссия, чтобы вы вычеркнули этого вашего Сима. Он нисколько вашу книгу не украшает, а напротив, даже делает ее такой, знаете, неуклюжей, тяжеловесной. Вычеркните его, и все. Что вы думаете об этом?
Правду сказать, я об этом вообще ничего не думал. Потому что, кроме главы Новое о Симе, ничего еще не читал.
Я думал, что они, естественно, предложат мне сразу прочесть всю книгу, но они как-то засмущались, и по некоторым высказываниям маршала я понял, что они боятся давать мне мою собственную книгу, потому что, прочтя ее, я могу попасть под ее влияние. Правда, Дзержин тут же сообразил и сказал маршалу, что если я книгу прочту, попаду под влияние, но потом исправлю и опять прочту, то в результате я в конце концов попаду под благотворное влияние исправленной книги, а это хорошо.
Маршал подумал и сказал, что Дзержин, пожалуй, прав, возможно, мне даже стоит дать прочитать мою книгу, и он попробует этого добиться. Может быть, ему удастся пробить этот вопрос через Верховный Пятиугольник, уговорить Редакционную Комиссию, ради этого он готов еще раз добиться приема у Горизонта Тимофеевича.
— Ну что вы! — сказал я. — Ну зачем же лишний раз тревожить старого человека из-за такой ерунды? Почему вы не можете без всяких пятиугольников и комиссий просто дать мне эту книжку хотя бы на одну ночь? Я прочту и сразу же вам верну.
Маршал посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
— Странный вы человек, — сказал он, подумав. — Это же печатное слово. У вас даже допуска нет… — Какая-то мысль пробежала по его лицу. — Слушай, Сиромахин, — обратился он к Дзержину Гавриловичу, — зайди-ка к Матюхину. Он зачем-то хотел тебя видеть.
— Матюхин — меня? — Дзержин посмотрел на маршала с сомнением.
— Зайди, зайди, — повторил тот нетерпеливо.
Дзержин вышел, и с маршалом сразу что-то случилось. Сначала он подкрался к двери, закрывшейся за Сиромахиным, и посмотрел в замочную скважину. Затем подбежал к своему столу, повыдергивал штепсели всех телефонных аппаратов, посмотрел с сомнением на потолок и поманил меня к себе.
— Слушайте, —
— Хорошо, — так же шепотом ответил я. — Я запрусь в кабесоте и буду читать там.
— Дзержину тоже ни слова. И никому вообще. И если вас с этой книгой где-то застукают, вы не должны признаваться, что взяли ее у меня.
— А что я должен говорить? — спросил я весьма удивленно.
— Что угодно. Можете сказать, что вам удалось протащить ее сквозь таможню. Можете сказать, что нашли в каком-нибудь паробусе или на мусорной свалке. Что угодно, но меня не выдавайте. Вы мне клянетесь?
— Клянусь! — сказал я торжественно. — Но я не понимаю, кто меня может схватить, кроме ваших людей.
— Ах, какой вы наивный! — махнул он рукой. — В нашей республике вообще не понятно, кто наши, а кто не наши. Ладно, берите и до завтра.
Я только успел запихнуть книгу за пазуху, как вернулся Дзержин и сказал, что к Матюхину не пробился, у него совещание.
— Ну не пробился, так не пробился, — беспечно сказал маршал и незаметно для Дзержина подмигнул мне. — А теперь вы оба свободны, — объявил он и протянул мне свою широкую ладонь. — Классик Никитич, очень был рад познакомиться.
У меня было странное ощущение, когда мы с Дзержином оказались на Красной площади. Такое ощущение, словно я вышел на свободу, а мог бы не выйти.
Уже совсем стемнело, и небо распахнулось над головой, рассыпав по всему пространству звезды, которые на фоне затемненного города казались особенно яркими.
— Ну как вам понравился наш маршал? — спросил Дзержин, усмехаясь.
— По-моему, интересный человек, — сказал я и вдруг увидел освещенный летательный объект, который медленно плыл над площадью с запада на восток.
— Смотрите, летит! — сказал я, толкнув Дзержина.
— Где? — Дзержин задрал голову и, увидев объект, быстро перезвездился.
Я тоже перезвездился. Я сделал это непроизвольно и понял, что, кажется, я становлюсь истинным комунянином.
Дзержин вызвался меня проводить, и мы пошли наискосок через Красную площадь. Вечер был тихий и теплый, а улицы совершенно безлюдны. Кажется, за всю дорогу мы не встретили ни одного прохожего. Дзержин молчал, и я тоже, обдумывая все то странное, что я сегодня увидел и услышал. Но у меня было такое ощущение, что сегодня мне должно открыться еще что-то такое необыкновенное.
— Слушай, — обратился я к Дзержину, машинально называя его на ты. — А почему все-таки вас так беспокоит Сим Симыч? Ну, допустим, вас тревожат какие-то его поклонники, эти самые симиты, но сам-то Сим наверняка давно уже умер. Если бы он был жив, ему сейчас было бы… сколько же?…
— Сто шестнадцать лет, — сказал Дзержин.
— Ну вот. Сто шестнадцать лет… Ну бывают где-то дикие горцы, которые живут даже и дольше, но Сим, я уверен, давно уже умер.
Мы стояли уже перед входом в гостиницу, и Дзержин веялся за ручку двери, чтобы открыть ее для меня.