Москва

Белый Андрей

4.

Краснопузик мальчишка юркнул из кривой подворотни; попер черномордик; проерзала желтая кофточка; пер желторожий детина в одном спинжаке, без рубахи, показывая шелудивый желвак на скуле; проскромнели две женщины, выговаривая кислятину; скрылись в подъезд 1000 е; на фоне заборика красного желтая борода повалила в пивную, - к лиловому перепоице; шагом отмахивали одиночки; шли по-двое, по-трое; шли - в разноску, в размашку, в раскачку - с подскоком, семейственно; шли - куда-то, зачем-то, откуда-то, - караковые, подвласые, сивые, пегие, бурочалые,

смурые.

С улицы криво сигал Припепешинский переулок, взгорбатясь и разбросавши домочки, чтобы с горба упасть к площади в тысячеголовые горлодеры базара; туда-то сигал человечник от улицы - Припепешинским кривогорбом, чтобы там, от горба, покатиться к базару: на угол, где от порога клопеющей брильни волосочес напомаженный расправлялся гребенкою с дамским шиньоном, где наискось заведенились полотеры, откуда прижавший к микиткам гармошку какой-то орал:

Канашке Лизе

От Мюр-Мерилиза

Из ленточного отделения

Мое распочтение!

Вместе с сигающим человечником засигал в переулок и Митя Коробкин; свой лоб отирал под горбом; покатился оттуда на угол пылеющей площади; справа тянулся прочахший бульварец, а слева - роенье многоголовое распространялось; спев ветра и пыли обвизгивал площадь, оконные стекла, змеился ползком, перевинчиваясь песками и опыляя ботинки.

На площади рты драло скопище басок, кафтанов, рубах, пиджаков и опорок у пахнущих дегтем телег, у палаток, палаточек с красным, лимонным, оранжево-синим и черным суконным, батистовым, ситцевым, полосатым, плетеным товаром всех форм, манер, способов, воображений, наваленном то на прилавки, то просто на доски, лотки, вблизи глиняных, зелено-серых горшков, деловито расставленных на соломе, - в пылище; Коробкин протискивался через толоко; там - принесли боровятину; здесь - предлогалося:

– Русачиной торгую...

Горланило:

– Стой-ка ты... Руки разгребисты... Не темесись... А не хочешь ли, барышня, тельного мыльца?... Нет... Дай-ка додаток сперва... Так и дам... Потовая копейка...

Вот еле протиснулся к букинисту, расставившему на земле ряды пыльных книжек, учебников, географических атласов и русских историй Сергея Михайловича Соловьева, протрепанных перевязанных стопок бумажного месива; стиснутый красномясою барыней и воняющим малым, с оглядкою он протянул букинисту, тяжелому старику, оба томика: желтый, коричневый.

– Сочинение Герберта Спенсера. Основание биологии. Том второй - почесался за ухом тяжелый старик, бросив очень озлобленный взгляд на заглавие, точно в нем видя врага; и - закекал:

– Да так себе: пустяки-с...

– Совсем новая книжка...

– Разрознена...

– В переплете...

– Что толку...

Старик, отшвырнув желтый том, нацепивши очки, и морщуху какую-то сделав себе из лица, стал разглядывать томик коричневый:

– Розенберг... История физики... Старое издание... Что просите?

– Сколько дадите за обе?

– Не подходящая, - и "Герберт Спенсер" откинулся - за историю

физики хотите полтинник?

А за спиною ломились локтями, кулачили, отпускали мужлачества: баба босыня, сермяга, промеж бурячков-мужичков: бережоха слюну распустила под красным товаром; ее зазывали, натягивая перед нею меж пальцами полубатист; колыхался картузик степенный - походка с притопочкой: видно отлично мещанствовал он; из палатки с материями ухватила рука:

– Вот сукно драдедамовое.

Остановился, в бумажку тютюн закатал, да слизнул:

– А почем?

– Продаю без запроса.

– Оставь, кавалер, тарары.

И - пошел.

...............

Проходил обыватель в табачно-кофейного цвета штанах, в пиджачишке такого же цвета, с засохлым лицом, на котором прошлась желтоеда какая-то, без бороды и усов, - совершенный скопец, со слепыми глазами, не выражающими, как есть ничего (поплевочки, - а не глаза), в картузишке и с фунтиком клюквы; шел с выдергом ног и с прямою, как палка, спиною; подпек бородавки изюмился под носом; Митеньку он заприметил и стал потирать себе пальцы, перекоряченные ревматизмами; и прошлось на лице выраженье, - какое-то, так себе, вообще говоря; он прислушивался к расторгую, толкаемый в спину, крутил папироску и сыпал коричневым табачком.

Вдр 1000 уг лицо его все раскрысятилось подсмехом:

– Митрию Иванычу, прости господи, - предпочтение-с!

Митенька перепуганно обернулся, - увидел: в лицо ему смотрит какая-то, прости господи, - мертвель, гнилятина (так себе, вообще говоря); и пришел он в смятение, стал краснорожим, как пойманный ворик: потом побледнел, выдаваяся кровенящимся прыщиком:

– Грибиков!

Грибиков же, выпуская дымочек, крысятился прохиком: левой своей половиной лица:

– Насчет книжечек - что?

И сказал это "что" он с таким выражением, как будто он знал и "откуда", и "как" и "зачем"?

– Да, - вот... Я - вот... Пришел, - вот...
– иканил Коробкин, и пальцы его приподпрыгнули дергунцами; куснул заусенец:

– Пришел вот сюда... продавать...

– Все для выпивки-с?

Думалось:

– Препротивная право какая мозгляка: допытывается, - дело ясное.

Мрачно отрезал:

– Да нет!

И скорее спустил за шесть гривен два томика; а мозгляка стояла допытывалась:

– А вот переплетики-то, вот такие вот точно - у вашего батюшки: у Ивана Иваныча.

Видя, что Митенька стал моделый, мокрявый, он пальцем попробовал бородавочку и потом посмотрел на свой палец, как будто он что-то увидел на пальце:

– Хорошие книжечки-с... Только продали-с - нипочем: я бы сам дал целковый...

Обнюхивал палец теперь:

– У одного переплетчика переплетаем мы: я и отец - что то силился доказать перепуганный Митенька.

– Надысь он привозил вот такие же-с, разумею не книжки, а переплеты - от переплетчика; я сидел под окошком и все заприметил... Как адрес-то, переплетчика адрес?