Мост
Шрифт:
— Пойдем быстрее, — предложил Мутц, — американцы могут оказаться здесь в любую минуту!
— Все равно, — ответил Шольтен. — Плевать!
Посреди моста он вдруг остановился и посмотрел на Мутца пустым, ничего не выражающим взглядом.
— Скажи, Альберт, это ведь ты? Это ведь мы с тобой ходили в школу? Не так ли? Дай мне разок по морде, или пни меня хорошенько в зад, или сделай что-нибудь такое, чтоб до меня дошло. А то мне все кажется, будто я сплю. Или схожу с ума! Не сошел ли я в самом деле с ума? Это же все неправда? Не
Шольтен почти кричал:
— Не может все это происходить наяву, Альберт! Еще вчера вечером нас было семеро!
И вдруг он запел, вернее — завопил, нет, просто завыл:
— Сегодня нам принадлежит Германия…
Германия… Германия,
А завтра весь мир!
Потом вдруг совсем тихо:
— Мы должны пойти к ним домой, Альберт. Мы должны рассказать об этом их матерям, их отцам. Всему миру…
И Шольтен, горестно всхлипывая, как маленький мальчуган, со стоном уткнулся в плечо друга.
У Альберта было так плохо на душе, что он не понимал даже, почему спокойно идет рядом с Шольтеном, поддерживает его и лишь пассивно наблюдает, вместо того, чтобы сделать что-нибудь отчаянное, безрассудное. Он только сказал:
— Не спрашивай меня, Эрнст, я сейчас ни о чем не могу думать. Я уже ничего не соображаю. Не понимаю самых простых вещей. Знаю только: мне хочется спать. Долго-долго. Я ужасно устал, Эрнст!
Так подошли они к восточному берегу.
Шольтен снял руку с плеча Мутца, остановился, но Мутц не отпускал его.
— Идем, — проговорил он, — идем ко мне домой.
— Домой? — переспросил Эрнст, неподвижно глядя перед собой. — Ах да, домой…
И тут оба услышали шум мотора. Грузовик!
— Это машина идет из города, — удивленно заметил Шольтен. — Не послал ли генерал людей нам на смену?
Оба застыли в ожидании. Грузовик остановился как раз возле мальчиков. С машины спрыгнули пять-шесть солдат, из кабины вылез лейтенант Хампель и шумно приветствовал забрызганных грязью, осунувшихся подростков, которые настороженно уставились на него.
— Давай! Давай! Тащите гостинец сюда! — крикнул он своим людям. — Да поживее, у меня вовсе нет охоты получить пулю в лоб за два часа до конца войны!
Затем повернулся к мальчикам:
— Ну, как дела, вояки? Дрались вы роскошно. Генерал приказал выразить вам благодарность! Отчаянные ребята! Два танка, это ведь не пустяк! Да… Ну, а теперь вы можете идти по домам!
У лейтенанта в запасе было много подбадривающих словечек, но что-то в лицах ребят, в их нелепо сгорбленных фигурах мешало ему продолжать в том же духе. «И все-таки они здорово держались, — подумал он, — этого тоже нельзя забывать. Молоды еще, нет настоящей солдатской закалки. Их многому нужно учить… Н-да, но только не я, — добавил он мысленно, — только не я. Надо бы им еще что-нибудь сказать, — мелькнуло у него. — Но что? — И вдруг его осенило. — Ну конечно!»
— Похвала генерала чего-нибудь стоит, ребята. Он не больно-то часто
И тут Шольтен, тот самый Шольтен, который минуту назад совершенно разбитый висел на руке друга, словно очнулся.
— А не скажете ли вы это нашим товарищам сами? — спросил он с вызовом.
«Чего это он взъелся? — подумал лейтенант. — Подозрительно». В чем дело, он не понимал, но чувствовал: парень раздражен, бунтует. Вот-вот сорвется с привязи. Он хорошо знал таких юнцов, только что с учебного плаца. С ними нужно держать ухо востро. Их строптивость надо подавлять без промедления.
Но тут лейтенант вспомнил: скоро конец. Возможно, и ему и этому парню доведется попасть в один и тот же лагерь для военнопленных. И он постарался сохранить добродушие.
— Генерал благодарит каждого из вас! Вы держались молодцами! Каждый из вас герой! Ясно?
— Они будут очень рады, — сказал Шольтен. — Прямо-таки безумно рады!
Потом добавил, сделав такой размашистый жест, что ошеломленному лейтенанту пришлось на шаг отступить:
— Господин лейтенант, там, внизу, они ждут награды генерала!
Тёмные глаза на худом юношеском лице лихорадочно блестели. Взгляд их был полон ненависти.
«Он свихнулся! — мелькнуло у Мутца. — Совсем свихнулся!»
— Нам хотелось бы домой, господин лейтенант, — обратился он к Хампелю. — Мы очень устали.
— Можете сматывать удочки, — милостиво разрешил тот.
Мутц отдал честь, схватил Шольтена за руку и потащил за собой.
Эрнст покорно сделал несколько шагов.
— Чем занимаются эти свиньи на нашем мосту, Альберт? Не видишь, с чем они там возятся? — внезапно спросил он, остановившись.
— Выгрузили ящики, открыли люки в устоях моста и суют туда свой груз.
Молча прошли они еще минуты две, еле передвигая ноги.
— Ящики, говоришь? — переспросил Шольтен и снова остановился. Затем добавил, дернув Мутца за рукав насквозь промокшей от дождя маскировочной куртки: — Ящики? Понимаешь, чем это пахнет?
Мутц уставился в горящие глаза друга. «Свихнулся», — снова подумал он.
— Они собираются взорвать мост, — сказал Эрнст и тут же почувствовал, как острая боль пронзила его. — Они хотят уничтожить мост — просто так, чтобы никому не достался, ни нашим, ни вашим! Зачем же мы тогда его обороняли? Во имя чего, спрашивается, погибли те пятеро, что лежат внизу?
Взглянув Шольтену в глаза, Мутц, наконец, понял, что взволновало его друга.
— Ну, нет! — процедил сквозь стиснутые зубы Шольтен. И с мрачной решимостью добавил: — Наш мост им не взорвать! Клянусь, им это не удастся!
«Он сказал «наш мост», — подумал Мутц, — «Наш мост»! — И еще — Да разве он не прав? Разве это, в сущности, не наш мост?»
Но Мутц не испытывал при этом никакого волнения и озадаченно стоял перед товарищем. Шольтен дрожал от возбуждения, глаза его горели бешенством.