Мост
Шрифт:
Возле полок с вином стоял старик, похожий на плотный, но все же прозрачный сгусток теней. Задрав седую зеленоватую голову и как бы вспархивая над полом, старик читал:
– Мадера. Малага. Пи-но-гри...
– Здравствуйте, - сказал Васька Егоров с настойчивой бодростью, происходящей от вины, которую хочется скрыть.
– Здравствуй, здравствуй, - ответил старик, не изменив интонации, и продолжал в строку: - Кю-ра-со. Бенедиктин. Абрико-тин... Это что же, все для питья?
– Он повернулся к Ваське, и в его седых волосах зажглись разноцветные
– Вина и фирменные ликеры, - объяснил Васька городским голосом.
– Страсти господни! Сколько годов товар тут беру, и мыло, и соль, и гвозди, а, слышь, все недосуг было голову-то задрать.
– Старик задумался, потер переносицу.
– Могёт, к открытию подвезли? Могёт... Магазин-то куда там с месяц - с после Первого мая все на ремонте стоял. Ишь ты, к самой поре управились.
Егоров Васька слушал старика плохо, уши его отмякли, словно от горячего банного пара, и, отмякнув, стали нечувствительными к звуковым колебаниям. Как бы желая немедленно охладиться, он нырнул головой в широкоассортиментное сверкание вин. Снял две бутылки и по застланному сукном прилавку катнул к старику. Старик едва задержал их - свободно могли свалиться на пол ликеры. А Васька шуршал в гуще конфет - сыпал их щедро.
– Бери, дед. Хватай.
Старик откачнулся, отодвинулся.
– Ты что, дитенок? Я не за этим пришел - за свечкой.
– Какая свечка - война, - прохрипел Васька. Он стаскивал с полок куски ситца и шевиота, радиоприемник. Подтащил к старику зеркало высотою в рост человеческий.
– Война...
Стариковы губы выдули фразу легкую, как пузырик:
– Война войной, а свечка свечкой.
В углу на полу увидел Васька бочку с вареньем. Васька напрягся, приподнял бочку.
– Бери, старик! Бери - ну...
Старик смотрел на него, как смотрит из куста беззащитный и оттого мудрый зверек.
– Уж больно ты, дитенок, добрый.
Васька сломался. Сел на пол, прислонялся к бочке спиной.
– Упрекаешь?
– Чем мне тебя попрекать? Нечем мне тебя попрекать. Ты беги дальше. Вот передохнешь и беги.
– И побегу, - сказал Васька.
Все запахи в магазине ощущались раздельно: пахло веревкой, колбасой, нежным парфюмерным товаром, селедкой. Но основным запахом был запах мытого пола.
Васька, как болезнь, ощутил пустоту в желудке и уже поднялся было, чтобы, невзирая на старика, взять с полки круг колбасы и хлеб, но тут с улицы в солнечный, пронизанный медленными пылинками клин вступила фигура.
Фигура была бородатая, буйноволосая, с холщовой котомкой через плечо, в кавалерийских штанах галифе с малиновыми лампасами и босиком.
– Панька!
– Зеленый старик бросился к пришедшему и обхватил его поперек живота - пришедший был великанского роста.
Нащекотавшись бородами, старики шумно подошли к прилавку, как и положено подходить к прилавку покупателям винного товара. Великанский Панька, по годам небось старший, сказал звучно:
– Жаждой мучиюсь. В горле который день хрипота не проходит.
– Дык лавочница-то Зойка игде? А магазин настежь. И незнамо кому деньги платить, - восторженно сообщил зеленый старик Антонин.
– Деньги-то у нас есть? У меня дык только на свечку.
– Что?
– гремел Панька.
– Деньги?
– Он вывернул из кармана ком замусоленных денег.
– Вот они. Народ за пение отваливает сейчас - не скупится. Знамо, не зарывать же...
– Расправив купюры, он сгрудил их возле весов, привалил гирькой полукилограммовой, чтобы сквозняком не сбросило. Снял с полки пол-литра белой, а также круг колбасы и буханку хлеба.
– Садись, воин. И ты, Антонин, садись. Благословясь, почнем. Не на пол садитесь-то. Вон в углу стулья один в одном до самого потолка.
Пока старик Антонин с Васькой Егоровым доставали стулья, Панька установил посередине помещения ящик фанерный нераспечатанный - наверное, с папиросами. Украсил его бутылкой и тремя стаканами, снятыми с полки. Разорвал две селедки вдоль по хребту, уложил их в стеклянную узорчатую вазу, тоже снятую с полки. И пропел без веселья в голосе:
Вы разрежьте мою грудь,
Выньте-ко печеночки.
Истомился я об вас,
Молоденьки девчоночки!
Антонин неспокойно хихикнул.
– Нешто ты еще можешь?
– А это что смотря. Я девок завсегда любить могу. И дитенка закачаю, чтобы не плакал, чтобы поспала она, бедная, отдохнула бы. И траву присоветую, и на ухо нашепчу, чтобы печаль снять.
– Панька поднял голову к низкому потолку, лицо его преобразилось, словно бы потолка того не было, только даль небесная над всей землей.
– За Россию!
– сказал он строго и просто.
Васька встал, выпил водку единым махом и до конца и стиснул пустой стакан до побеления суставов.
И Антонин встал, и, пока пил, лицо его плакало.
Закусив селедкой и хлебом, Антонин сказал:
– Как бы свечку не позабыть... Ты хоть старуху-то мою, Панька, помнишь? Ой, помнишь, поди. Ты вокруг нее все козлом скакал. Молодая-то она была видная.
Разговор их казался Ваське несуразным и по обстоятельствам как бы непристойным. "Темные они", - подумал он.
Панька коротким сильным тычком распечатал еще одну поллитровку, выставил вперед широченную в ступне босую ногу, руки раскинул крыльями и запел: "Среди долины ровныя..."
От его пения, от его странного и невозмутимого вида, от водочного тепла Ваське Егорову захотелось вдруг и спать и сражаться до последней пули одновременно. Осознав, что пуля в его винтовке действительно единственная и последняя, что все утро он держал оборону на том берегу реки, что еще раньше он упал с моста, Васька разволновался и скривился, снова увидел летящего в небо Алексеева Гогу, и лишь тогда к нему вернулась мысль, что сегодня его день рождения, - икнув, он принял и Паньку, и Антонина, и эфиопа, и магазин с винами за подарок судьбы.