Мост
Шрифт:
У входа торчала вверх тонкая палка метра в полтора высотой. Она, как и ее окружение, от времени тоже покосилась, а маленький череп, нанизанный сверху, глухо стучал, мучимый безжалостным дождем.
Пустые глазницы бесстрастно смотрели на мир. Неровный ряд верхних зубов беспомощно скалился, светя большими промежутками и болезненной чернотой.
Я потрогал шероховатую костью, выщербленную всеми ветрами. Размер явно не взрослый, скорее детский. Лет шесть. Даже непрорезавшиеся коренные зубы сохранились, придавая черепушке жутковатый нечеловеческий вид, будто
От этого зрелища я передернулся. От греха подальше сбил череп на землю и размозжил одним крепким ударом каблука.
Кость под ногой хрустнула, и осколки вдавились в мокрую почву.
— Мерзость.
Дубинка и нож почему-то перестали придавать чувство защищенности. Вроде как ничего особенного, и все же тревога, почуяв пищу для своего костра, зашевелилась с новой силой.
Избушки молчали. Что они могли сказать? Только торчали в непонятном мне хаотичном порядке, заросшие бурьяном, от чего казалось, будто росли они прямо из холма, а не были построены руками людскими. Ставни кое-где обвалились, обнажая темные провалы внутри с копошащимися по ту сторону тенями. Некоторые двери остались открыты, едва слышимо поскрипывая и похрустывая древесиной.
Я побрел дальше на холм, внимательно оглядываясь. Хоть кругом и раскинулось открытое пространство, едва ли следовало полностью на это полагаться. Слышал, в одном городке завелись летом кроты величиной с собаку. Выкапывали ходы, а кое-где делали ближе к дороге, чтобы неуклюжий прохожий проваливался в яму, а тут они его хвать – только косточки и оставались. Косточки со следами здоровенных зубов.
А на западе где-то, если не ошибаюсь, из-за заморозков в города хлынула всякая тварь. Тараканы, жуки. Начали забираться в дома, грызть камень и дерево. Но это еще малое дело, учитывая, сколько их заползло в амбары и хранилища. Все пожрали, так что на западе в этом году придется туго.
С другой стороны, у нас дела обстояли не лучше. Как будто природа решила немного сойти с ума. Водоемы сохли, птицы дохли, леса редели. Некий ученый утверждал, что все это из-за смены каких-то магнитных полюсов, а церковники знай только твердить, что это наказания за наши грехи.
Какие грехи, думаю я. Как будто Бог, если такой существовал, не знал, куда все придет. Если знал, тогда какой с нас спрос. А если нет… Ну, это многое говорит о его способностях. Ответственность надо брать за свою работу, чай не ребенок давно.
Мысли помогали немного отвлечься от слякотной прохлады.
Я продолжал неспешно подниматься на холм, и вскоре передо мной показалась первая хижина. Халупа, ничего не скажешь. Всякая вещь, руками человеческими сделанная, требует ухода, а без этого довольно быстро приходит в негодность. В бревнах виднелись огромные объеденные щели, в хижине гулял ветер. Дырявая крыша, создавалось впечатление, пропускала воды даже больше, чем ежели бы полностью отсутствовала.
И снова этот запах – гнильца с гноем. Такое не спутать.
Я обошел избушку со всех сторон, не приметив ничего необычного, после чего, пригнувшись, переступил порог и поморщился.
Так себе встреча.
В
Плохой знак. В таких местах трупы обычно разбирала местная живность. Голодающие волки, вороны, куда без них. А этот бедняга сохранился в своей первозданной позе, нетронутый и недвижимый.
Можно было придумать сотню оправданий такой картине, и все же результат оставался прежним.
Я потыкал в свернутую набок черепушку носком сапога. Перевернул его на другую сторону и заметил в районе затылка небольшую, размером с монету, дыру с неровными острыми краями, от которой шли небольшие трещинки. Очевидно, нечто острое на скорости пробило бедняге голову, а затем…
Скрип!
Я резко обернулся на звук. Приглушенный дождем, он, тем не менее, прозвучал отчетливо. Неестественно.
Я выглянул наружу, однако не увидел ничего нового.
Во рту немного пересохло, и я шумно сглотнул ком вязкой слюны.
Никогда к такому не привыкну. Старшие говорили, что с опытом все приходит, но время шло, а я что-то изменений в себе не замечал.
Рукоять верной короткой дубинки немного успокоила. Я выдохнул и перешагнул через мертвеца, для надежности раздробив ему милосердно череп, чтобы пустые глазницы закрылись навсегда и упокоились с миром.
Внутри царил разгром. Пол был завален посудой, поломанный стол со скамейками разметало во все стороны, словно что-то взорвалось без огня. Полки обратились в щепки, а печь представляла собой зрелище весьма жалкое, кучка камней, покрошенных на мелкую гальку.
— Вот это сила…
Разговаривать с собой уже вошло в привычку. Когда страх и одиночество смешиваются друг с другом, можно сойти с ума, если не нарушить тишину.
Я проверил каждый угол, но везде меня встречала только разруха и пустота. В воздухе не чувствовалось ни капли человеческого присутствия, что диссонировало с окружением, с предметами быта, чужой жизни.
Брошенность – вот что это было. Все здесь было отрезано от привычного нам полного жизни миропорядка, и нутро настойчиво нашептывало остерегаться неизвестного.
Я заглянул в открытый погреб.
Еще два трупа распростерлись на узенькой темной лесенке головой вниз, один побольше и один поменьше. Мать и ребенок, видимо.
Черт знает, как их кости еще держались вместе в такой противоестественной позе, но у каждого обнаружились такие же дырки в черепе. Их настигли на бегу, когда они пытались спрятаться.
Из темноты погреба несло затхлостью, так что я торопливо разбил черепа и вернулся обратно, прикрыв за собой дверцу.
То, что это сделало, не являлось обычным животным, тут уж гадать не приходилось. Если нечто по злому року заглянуло в деревеньку, набило брюхо и пошло дальше, тогда хорошо. Я на это надеялся. Тем не менее, запах этот, мерзкий и тошнотворный, не давал мне покоя. Он преследовал меня еще на подступах, и здесь только усилился.