Мотылек

Куксон Кэтрин

— Так кто же это? Кто написал это письмо?

— Это не имеет значения, кто написал его, могу только заверить вас, что содержание письма лживое. Все, что имело место между мной и Брэдли, это только беседы.

— Значит, вы разговариваете с этим человеком?

— Мы беседовали.

— Почему?

— Вероятно, потому, что мне не с кем больше разговаривать.

Эти слова она буквально выкрикнула и, прикрыв рукой рот и не обращая внимания на слезы, вскочила на ноги.

Леди Эмили тоже быстро встала, протянула к ней руки, обняла и прижала к себе.

— Успокойтесь, дружок, успокойтесь, моя дорогая. Все бывает.

Я бы расстреляла ваших братьев... И я, и люди моего круга тоже небезгрешны, нам следовало бы заглядывать к вам почаще. Но эта ваша сестра, знаете ли, для вас это тяжелая ноша, это настоящая обуза. Она отпугивает от вас людей. Я понимаю, что россказни про нее сильно преувеличены, и я всем это говорю. Это простые люди распространяют всякие страсти. У меня одна горничная сказала, что когда она поймала вас, то вцепилась в волосы, как летучая мышь. Я велела моей горничной Хьюстон надавать этой девке по щекам. Миллисент душевнобольная. Мы все это знаем, но она не маньячка.

Агнес высвободилась из ее объятий, слышать все это не было сил — все эти сплетни о Миллисент так же лживы, как и то, что наговорили про нее. В письме с обвинениями содержалось не больше правды, чем в том, что говорят о Милли. Она смяла письмо в руке и сказала:

— Я оставлю его у себя, леди Эмили.

— Но оно же не вам адресовано, моя дорогая.

— Ничего, я намерена сохранить его, и придет день, я покажу его автору. Это человек, который многим обязан тому, кому он бросает обвинение.

— Так вы думаете, это мужчина?

— Я не думаю, а знаю, что это мужчина.

— Рискну угадать. Это же ваш старый слуга Уотерз, я не ошиблась?

— Я не намерена обсуждать авторства этого письма, леди Эмили.

— Нет-нет. Я хорошо понимаю. А Уотерз, если мне не изменяет память, был камердинером у вашего дедушки, а потом у вашего папы. В молодости они приятельствовали с камердинером Грегори. Это было, когда ваш дедушка приезжал к нам пострелять. А теперь, моя дорогая, мне пора ехать. По правде говоря, я уже опаздываю. И последнее, что я хочу сказать, это вот что — никогда не выходи замуж за человека из другого класса. Можно не найти счастья в своем классе, но зато сохранятся друзья, к которым можно в минуту жизни трудную обратиться, выйди замуж за кого-то из другого класса, и станешь едва ли не изгоем. А для меня это все равно что помереть.

Закончив речь, она повернулась и на плохо гнущихся ногах, но прямая как палка направилась к двери. Агнес заставила себя опередить ее, чтобы открыть перед ней дверь, потом прошла впереди нее через холл и прихожую на улицу, где на верхней ступеньке большой лестницы ее ждал кучер, но она, не обращая на него внимания, попрощалась с Агнес следующими словами:

— Конечно, если начнется война, с ней скорее всего начнутся такие перемены, что все сравняется, и Джек может почувствовать себя ровней своему хозяину. Боже мой, подумать только, какое миленькое это будет дело, вы согласны? Ну да ладно, я не доживу до этого. Прощайте, моя дорогая.

Агнес промямлила какие-то слова, которых не расслышала сама, и, как только старая леди уселась в экипаж, тут же вернулась в дом. Взбежав по лестнице, она вошла в свою комнату, но не бросилась на постель и даже не присела на край кровати, она стала ходить по комнате, от бессилия кусая ноготь большого пальца и постукивая костяшками пальцев друг о друга, пока не

стало больно. Каждый фибр ее души требовал, чтобы она немедленно кинулась на кухню и швырнула письмо в лицо Дейву, а потом указала ему на дверь. Но как она могла так поступить с человеком, который отдал жизнь службе этому дому и всем, кто в нем жил. К тому же, если он уйдет, с ним уйдет Пегги, а она нуждалась в Пегги. Пегги заменяла ей мать, и даже она стала последнее время другой. Слава богу, другие остались прежними: Руфи, Магги и Бетти, ну, и Блум с Хаббардом тоже все такие же. Даже больше, напряженность чувствовалась только в доме. Вне его она исчезала. Но как она собиралась жить, зная, что за ней шпионят? А Дейв, несомненно, поймет смысл визита леди Эмили.

Что ей делать?

Она села в кресло и, наклонившись вперед, сложила руки, как всегда делала, когда обращалась к внутреннему голосу и получала от него, словно от живого существа, здравый совет. Она не всегда следовала ему, несмотря на то что советы, которые она получала из глубин собственной души, всегда оказывались правильными. Что мне делать, спрашивала она. Ответ не заставил себя ждать: ничего. Сделай веселое лицо, веди себя так, словно визит леди Эмили доставил удовольствие. Это обескуражит его. Но если ты признаешь, что знаешь о письме, это даст ему повод в открытую обратиться к тебе с упреками, нет, нельзя допускать такой его вольности, иначе он не сможет далее оставаться в доме. Давай, действуй, не откладывай, пока знаешь, что в силах это сделать.

Когда она вошла в кухню, как она и ожидала, там уже находился Дейв, беседовавший с Пегги, при ее входе он быстро повернулся и посмотрел на нее. Лицо у него было напряженным и белее бумаги, глаза потемнели, он походил на человека, готового ввязаться в смертельную схватку. Она не посмотрела на него и обратилась к Пегги:

— Леди Эмили, как всегда, в своем амплуа, заскочила по дороге в замок. Пророчествует войну и говорит, что никто из нас не доживет до этого времени в будущем году, если только, как она предполагает, мы не подпадем под Германию. Поэтому, наверное, хорошо, что мы расширяем огород. Продуктов станет не хватать, а мы голодать не будем.

Агнес заставила себя улыбнуться обоим, потом прошла мимо них и вышла во двор и дальше в сад. Там она перестала улыбаться.

Нужно ли рассказать ему? Сказать: «Брэдли, пожалуйста, наперед не разговаривайте со мной напрямую, принимайте все приказания только через мистера Дейва Уотерза»? И как он среагирует на это? Она знала, что он сделает. Он уйдет. И она уже никогда его не увидит. А не будет ли так лучше, лучше для обоих, потому что она знала, что на нее уже смотрят во все глаза, знала, что она чувствует к нему и какие чувства у него к ней. Но, как выразилась леди Эмили, выйти за рамки своего класса — это все равно что помереть.

7

Четвертого августа объявили войну. На следующее утро Стенли вернулся от Каннингхэмов в самом приподнятом настроении. Он вошел в дом и громко крикнул:

— Агнес! Агнес!

Он так громко крикнул, что она со всех ног кинулась к нему из кабинета в холл.

— Что такое?

— Мы вступили в войну! Мы объявили войну Германии.

— Что ж, этого следовало ожидать, разве не так, после того что происходило последние недели?