?? Мова
Шрифт:
Сорок девятые включили налобные фонарики, высвечивая быстрыми белесыми лучами то фрагмент кирпичной стены, то кучу строительного мусора, то ведущую с крыши трубу, с которой быстрой дробью катятся капли. Один из солдат что-то крикнул по-китайски и высветил лучом фонаря свою кисть с указывающим вверх большим пальцем и оттопыренным мизинцем. — Чисто. Можно выходить, – объяснил мне мой собеседник. – Ты под ноги смотри, а то наши друзья из Госнаркоконтроля любят тут растяжки с гранатами Ф1 ставить. На прошлой неделе трех парней так потеряли.
Мы вышли из Humvee. Тут было душно, как в катакомбах, и только сверху доносилось эхо сотен людей, которые перемещались высоко над нашими головами. Ощущение, как под мостом, когда по нему движется огромный поток. Из-за темноты я не видел даже носков своих ботинок.
Через несколько шагов «потолок» стал существенно ближе к земле, и это заставляло идти, втянув голову в плечи: местами высота прохода становилась еще меньше, и приходилось нагибаться. Через десять метров такой прогулки стало вдруг очень неспокойно: телу хотелось выпрямиться, это порождало панику. В одном из мест, где было относительно высоко, мы остановились отдохнуть: рядом с нами виднелись пыльные, покрытые паутиной, потрескавшиеся от времени деревянные двери. Чуть дальше фонарики выхватывали из кинематографической темноты пожелтевшую вывеску с непонятными словами «Пан Хмелю», написанными витиеватым шрифтом. У меня даже возникло ощущение, что это словосочетание на мове, но если такое допустить, это значило бы и то, что когда-то в Минске тексты на мове встречались прямо на улице, рядом ходили дети, на эти слова смотрели подростки и девушки – ну это уже полный бред!
Сварог прислонился к дверному косяку и нарисовал указательным пальцем на пыльном дереве букву «ў». Взрослый человек, а ведет себя как невоспитанный подросток. И шутки у него странные. Сейчас понятно, что за типы рисуют эти «ў» в мужских туалетах и на бетонных заборах, видных из окон скоростных поездов на въезде в Минск. — Видишь, мы буквально под полом живем, – сказал он, – и это естественно. Мы же подпольщики! – он снова заржал, и несколько бойцов из его охраны вежливо подхватили его смех. Хотя я снова не понял, что он имеет в виду. Если называть подпольщиками силу, которая контролирует треть города, то кто тогда не подпольщик? Он загадочно продолжил, будто пытаясь растолковать мне свой «подпольный» статус: – Сказал «слава нации», говори и «смерть врагам»! Вот так, Сережа. И никак иначе!
Мы оставили позади «Пана Хмелю» и подошли к большому перекрестку – тут в разные стороны расходились сразу четыре подземные «улицы», загроможденные мусором, огромными кусками штукатурки, бетонными блоками. Одна из улиц казалась в принципе непроходимой: ее частично перекрывала огромная бетонная распорка муравейника, к которой плотно примыкали кучи кирпича. — Знакомьтесь, бывшая улица Комсомольская. Так она выглядела когда-то, две полосы, а не двадцать, — кивнул Сварог на этот тупичок. – Если полезешь вперед, упрешься прямо в землю. Там холмик, уровень поднимается, подпольный этаж и ограничен этим подъемом. А вот туда пройти, — он показал в противоположную сторону, — там, наоборот, низко. И около бывшего «Торгового дома на Немиге» у нас – сразу два этажа замаскированы. Там наша качалка, как-нибудь покажу, если доживешь.
Мы пошли в сторону, где, по его словам, находился торговый дом. Через несколько метров наткнулись на остатки кузова машины из далекого прошлого. Ее серебряный корпус был почти не тронут временем, только колеса были сняты, и не хватало одного стекла. На носу был заметен утонченный логотип из ушедшей прекрасной эпохи – лев, поднявшийся на дыбы. Один из сорок девятых, заметив мой интерес к этому памятнику стародавнего дизайна, подсветил мне его фонариком. Глаз различил в салоне огромный руль и стоптанные педали внизу – судя по всему, чтобы машина двигалась, на них нужно было нажимать. Как на велосипеде.
Через несколько метров появились редкие фонари, а проход приобрел более обжитой вид. Идти стало проще, потолок поднялся выше. Вскоре мы встретили большую группу
Мы свернули еще раз – у дома, на котором поблекшими от времени буквами было написано «Закон бутерброда». Может быть, все это осталось еще с Великой Отечественной войны – улочка выглядела, как в музее или на историческом сайте о том, каким был Минск до заключения Союза Китая и России. Мы шли мимо кирпичных домов, некоторые из них были двухэтажными и помещались тут, в подполье, целиком. Некоторые по виду были гораздо выше — трех- или четырехэтажными. Их верхние этажи были отрезаны уровнем «потолка». — Все спуски и подъемы на поверхность тут заблокированы строителями еще при возведении фундамента этого «стога», в котором находится китайский город, – объяснил Сварог. Муравейник Шанхая он назвал стогом. Интересно! – Считается, что тут небезопасно, потому что на опоры легла очень большая нагрузка. Тут наверху миллион человек, вместе с теми картонными коробками, в которых они живут. Теоретически в любой момент «подполье» может сложиться, как карточный домик, а «стог» даже не заметит, что осел на 10 метров. Люди, которые бьются за каждый сантиметр жилья на верхних этажах этих домов, временами даже слышат нас, но лестницы, которые ведут вниз, утыкаются в глухие бетонные стены. И если китайцы не нашли входа сюда, значит, его в принципе не существует. Так возникла легенда о подземном городе. То есть о нас. — Я бы не смог тут жить, – вдруг вырвалось у меня. – Как в гробу. — А мы тут и не живем. Живем мы на поверхности, там у нас дома, помещения для совещаний, кофейни. А тут – тир, качалка, тайная резиденция и общаги на случай войны или облавы. Ну, и зал для особо важных встреч. Вот, кстати, мы к нему и пришли. Перед нами был уютный домик, в окнах которого горел теплый свет. Дом был жилым, и даже печная труба на крыше была забрана в гофрированный короб из толстой фольги – короб нырял в дыру в потолке нашего этажа. Несмотря на то, что дым отводился куда-то вверх, тут, у домика, пахло камином – я этот запах помню по музею в Строчицах, куда нас в школе возили посмотреть, в какой нищете жили тутэйшие крестьяне до того, как пришли китайцы.
У дома солдаты триад выстроились через каждые полметра, образовав кольцо. Наверное, в доме находился какой-то их особо крутой авторитет. У входа в окружении молодых бойцов нас ждал Мастер благовоний. — Смотри ты. И балетмейстер уже тут! – презрительно хмыкнул Сварог. Но, когда мы приблизились, он тишайше поклонился Чу Линю в пояс. Насколько я разбирался в иерархии триад, Мастер церемоний, или четыреста тридцать два, стоит в ней выше командующего армией. Вот как понимать после этого китайцев: человек, который зажигает ароматические палочки перед статуями богов и решает, какой чай пить на сходках, почитается больше, чем «главный клинок», который разрабатывает тактику операций. Однако все мои знания о триадах были почерпнуты из глянцевых журналов. А они не всегда пишут все, как есть. Потому что искажать действительность их вынуждают рекламодатели, с денег которых они кормятся. — Почему так долго? – недовольно спросил Чу Линь. — Пробки, – не слишком вежливо ответит камуфляжник. — Она ждет, – сказал четыреста тридцать второй. – Она уже ждет.
Я посмотрел на этих двух. Китаец выглядел по сравнению с перекачанным русским, как большая дикая кошка рядом с агрессивным, покрытым буграми мышц бультерьером. Сварог источал силу и физическое здоровье, аж искрился готовностью дать кому-то в морду. Чу Линь же обладал умиротворенной внешностью восточного мудреца. Мне подумалось, что если бы они когда-либо сошлись в поединке, Мастер благовоний положил бы командующего армией несколькими точными несильными ударами, похожими на каллиграфические штрихи.