Мой марафон

Хазанов Юрий Самуилович

— Там видно будет,— сказал папа.

— Навертетскитятр? — спросил я с набитым ртом.

— Нет, не в детский театр,—ответил папа.—Ты взяла черепаху, Лика?

Такси подвезло нас прямо к зоопарку. Мы сразу прошли к террариуму — домику, где живут ящерицы, змеи и черепахи. Недалеко от дверей мы вынули из сумки нашу бедную, полуживую от голода Тётел и положили на землю. И вдруг она как припустится! Честное слово, если б Витька мне сказал, что черепахи умеют так бегать, ни за что бы не поверил! Ещё поспорил бы с ним на марку Мозамбика.

Лика

собралась вот-вот зареветь, оттого что расстаётся с Тётел, но тут она захлопала в ладоши.

— Тётел своих дядей и тётей унюхала!

Клавдия Фёдоровна — она работает здесь в домике — взяла у нас черепаху и пустила ее в большой стеклянный ящик к другим черепахам.

Мы долго стояли и смотрели на них и на нашу Тётел, которая тут же принялась жевать травку, а потом мы уже не могли отличить её от остальных.

Между прочим, Клавдия Фёдоровна рассказала нам, что черепахи могут полгода не есть и ничего с ними не бывает; а живут они сто пятьдесят лет, если не умрут раньше.

Когда мы шли обратно, Лика всё-таки заплакала, но скоро перестала, потому что увидела бегемота. Пасть у него была такого цвета, как Ликино новое пальто.

Папа сказал, что, конечно, Тётел будет здесь интересней, чем у нас в квартире: у нас даже бегемота нет. Поэтому она скучала и еда не шла ей на ум.

А я добавил, что, наверно, ещё и Пери портила ей аппетит своим лаем.

КАК Я НЕ СТАЛ СПАРТАНЦЕМ

— Не будь белой вороной,— сказала мама Лике за обедом.— Гляди, как все едят. А ты только знаешь вилкой ковырять!

— Дядя Володя, у вас в ла-бо-ра-тории много белых мышек? Целый миллион, да? — спросила Лика, ковыряя вилкой котлету.

Дядя Володя отодвинул тарелку, закурил и зачем-то погладил карман пиджака.

— Белых мышей у нас столько,—ответил он,—что если их сложить вместе, получится белый слон.

— Фу, не люблю мышей! — сказала мама.

— Животных нужно любить,— строго сказал дядя Володя, и очки его так блеснули, как будто он собрался пускать зайчиков.— Если не любить, то, по крайней мере, уважать. Потому что они или полезны, или интересны для науки. Или и то и другое вместе.

— Так, так. Прочитай им лекцию,—сказал папа.

— И тарантулов? — спросила мама.

— Что тарантулов? — Дядя Володя снова потрогал карман пиджака.

— Уважать... И жабу?

— Да! И жабу! И гиену! И медузу!..— крикнул дядя Володя.— Кстати, жаба приносит пользу, и никаких бородавок от неё не бывает. И название у неё в науке красивое — «буфо-буфо».

— Действительно, целая лекция,— сказала мама с подозрением.— Уж не хочешь ли ты преподнести нам выводок сколопендр? Или аллигатора средней величины?

— Нет, зачем аллигатора...— смущённо сказал дядя Володя, и рука его, как намагниченная, опять потянулась к карману.—Зачем аллигатора,— повторил он.— Есть и поменьше... Тоже интересные животные.

— Пожалуйста, не мучь нас неизвестностью,—сказала мама,—выкладывай, что принёс!

Не

зря папа говорит, что дядя Володя всегда всё знает, а мама всегда обо всём догадывается.

Так у нас в доме появились две белые мышки. Жили они в клетке для птиц. Её притащил мой друг Витька. Прутья клетки мы переплели проволокой, чтоб мышки не убежали. Полдня возились. Но всё-таки одна убежала. Как она сумела, просто не пойму! И почему одна? Наверно, вторая была толще и не смогла протиснуться. Или просто не захотела. Может, правда «мы ей предельно симпатичны», как сказал папа? И ещё он сказал, что теперь у нас под полом мышиного полку прибыло и он не удивится, если скоро встретит на кухне белую мышку в серых яблоках или наоборот.

Я всем в классе рассказал, что у меня белая мышь. Но некоторые не поверили. Особенно Нинка Булатова. Она вообще вредная. Ничему не верит. Даже что у собак всегда повышенная температура. Я нарочно как-то перед школой поставил нашей Пери градусник под переднюю мышку и взял его с собой. Из-за этого на урок опоздал. А Нинка говорит, откуда я знаю, чья это температура. Я всю географию мерял себе температуру, хотел доказать ей, что у меня нормальная, а она глядеть на градусник не стала.

Тогда я решил принести мышку в школу.

Утром, пока мама не видела, я вытащил мышку из клетки, сунул в карман — и бегом. Но всё равно опоздал. В класс я пробирался почти ползком — чтобы не увидела завуч. В коридорах было тихо и очень странно.

Сколько опаздываю, а никак не могу привыкнуть к тому, что тихо. Когда в школе тихо, она на себя не похожа. Какая-то поликлиника.

— Входи, Данилов,— не глядя, сказала Евдокия Полиевктовна.— Что сегодня?

Мы зовём нашу учительницу «Полуэтовна», потому что очень трудное отчество. Когда Полуэтовна спросила, почему я опять опоздал, мой язык как-то сразу ответил:

— Застрял в лифте.

С вами бывает так — хочешь сказать правду, а зачем-то врёшь? Но всё-таки, по-моему, это не настоящее враньё — когда не хочешь врать. Вот если нарочно соврёшь — дело другое.

— Я и не знала, что в вашем доме лифт построили,— сказала Полуэтовна.—Поздравляю. Теперь тебе легче будет, бедненькому, подниматься к себе в квартиру на первый этаж...

Я молчал. Ребята противно хихикали, особенно Нинка Булатова. Но я молчал.

— Вынь руку из кармана, Данилов, и садись,— со вздохом сказала Полуэтовна.

А как её вынуть, если мышка так и хочет вылезти?

Я сел. Мышка возилась всё сильней. Пришлось вынуть её из кармана и положить в парту, но она чуть не выскочила, и тогда я сунул её под рубашку, за пазуху. Здесь ей податься некуда: внизу ремень мешает, вверху — воротник. Она повозилась, повозилась и успокоилась.

Я начал слушать. Евдокия Полуэтовна закончила объяснять урок и стала рассказывать про Спарту.

Оказывается, когда Греция ещё называлась древней, там была такая страна — Спарта. Город и сейчас есть. Жители Спарты вели суровый образ жизни и назывались они...