Мой спутник
Шрифт:
Старик замолчал и с насмешливой улыбкой в усах взглянул на меня.
– Что ж ты молчишь, парнюга?
Мне надоели его рассуждения, которые я, не понимая, принимал за издевательство над нами.
– Да вот слушаю тебя! – сказал я довольно сердито.
– Ну, и что ж? – поинтересовался старик.
– Ну, и ничего.
– А чего ж ты дразнишься? Разве то порядок дразнить старшего, чем сам ты?
Я промолчал.
– А есть ты не хочешь ещё? – продолжал старик.
– Не хочу.
– Ну,
Я вздрогнул от радости, но не выдал себя.
– На дорогу взял бы… – спокойно сказал я.
– Эге!.. Так дайте ж им на дорогу хлеба и сала там… А может, ещё что есть? то и этого дайте.
– А разве ж они пойдут? – спросил Михал.
Остальные двое подняли глаза на старика.
– А чего ж бы им с нами делать?
– Да ведь к атаману мы их хотели… а то – к таможенным… – разочарованно заявил Михал.
Шакро завозился около костра и любопытно высунул голову из чекменя. Он был спокоен.
– Что ж им делать у атамана? Нечего, пожалуй, им у него делать. После уж они пойдут к нему… коли захотят.
– А лодка как же? – не уступал Михал.
– Лодка? – переспросил старик. – Что ж лодка? Стоит она там?
– Стоит… – ответил Михал.
– Ну, и пусть её стоит. А утром Ивашка сгонит её к пристани… там её возьмут до Керчи. Больше и нечего делать с лодкой.
Я пристально смотрел на старого чабана и не мог уловить ни малейшего движения на его флегматичном, загорелом и обветренном лице, по которому прыгали тени от костра.
– А не вышло бы греха какого часом… – начал сдаваться Михал.
– Коли ты не дашь воли языку, то греха не должно бы, пожалуй, выйти. А если их довести до атамана, то это, думаю я, беспокойно будет и нам и им. Нам надо своё дело делать, им – идти. – Эй! Далеко ещё вам идти? – спросил старик, хотя я уже говорил ему, как далеко.
– До Тифлиса…
– Много пути! Вот видишь, а – атаман задержит их; а коли он задержит, когда они придут? Так уж пусть же они идут себе, куда им дорога. А?
– А что ж? Пускай идут! – согласились товарищи старика, когда он, кончив свои медленные речи, плотно сжал губы и вопросительно оглянул всех их, крутя пальцами свою сивую бороду.
– Ну, так идите же к богу, ребята! – махнул рукой старик. – А лодку мы отправим на место. Так ли?
– Спасибо тебе, дед! – скинул я шапку.
– А за что ж спасибо?
– Спасибо, брат, спасибо! – взволнованно повторил я.
– Да за что ж спасибо? Вот чудно! Я говорю – идите к богу, а он мне – спасибо! Разве ты боялся, что я к дьяволу тебя пошлю, э?
– Был грех, боялся!.. – сказал я.
– О!.. – и старик поднял брови. – Зачем же мне направлять человека по дурному пути? Уж лучше я его по тому пошлю, которым сам иду. Может быть, ещё встретимся,
Он снял свою мохнатую баранью шапку и поклонился нам. Поклонились и его товарищи. Мы спросили дорогу на Анапу и пошли. Шакро смеялся над чем-то…
VI
– Ты что смеёшься? – спросил я его.
Я был в восхищении от старого чабана и его жизненной морали, я был в восхищении и от свежего предрассветного ветерка, веявшего прямо нам в грудь, и оттого, что небо очистилось от туч, скоро на ясное небо выйдет солнце и родится блестящий красавец-день…
Шакро хитро подмигнул мне глазом и расхохотался ещё сильней. Я тоже улыбался, слыша его весёлый, здоровый смех. Два-три часа, проведённые нами у костра чабанов, и вкусный хлеб с салом оставили от утомительного путешествия только лёгонькую ломоту в костях; но это ощущение не мешало нашей радости.
– Ну, чего ж ты смеёшься? Рад, что жив остался, да? Жив, да ещё и сыт?
Шакро отрицательно мотнул головой, толкнул меня локтем в бок, сделал мне гримасу, снова расхохотался и, наконец, заговорил своим ломаным языком:
– Нэ панымаишь, почэму смэшно? Нэт? Сэчас будишь знать! Знаишь, что я сдэлал бы, когда бы нас павэли к этому атаману-таможану? Нэ знаишь? Я бы сказал про тэбя: он мэня утопить хотэл! И стал бы плакать. Тогда бы мэня стали жалэть и не посадыли бы в турму! Панымаишь?
Я хотел сначала понять это как шутку, но – увы! – он сумел меня убедить в серьёзности своего намерения. Он так основательно и ясно убеждал меня в этом, что я, вместо того чтобы взбеситься на него за этот наивный цинизм, преисполнился к нему чувством глубокой жалости. Что иное можно чувствовать к человеку, который с светлейшей улыбкой и самым искренним тоном рассказывает тебе о своём намерении убить тебя? Что с ним делать, если он смотрит на этот поступок как на милую, остроумную шутку?
Я с жаром пустился доказывать Шакро всю безнравственность его намерения.
Он очень просто возражал мне, что я не понимаю его выгод, забываю о проживании по чужому билету и о том, что за это – не хвалят…
Вдруг у меня блеснула одна жестокая мысль…
– Погоди, – сказал я, – да ты веришь в то, что я действительно хотел топить тебя?
– Нэт!.. Когда ты мэня в воду толкал – вэрил, когда сам ты пошёл – нэ вэрил!
– Слава богу! – воскликнул я. – Ну, и за это спасибо!
– Нэт, нэ гавари спасыбо! Я тэбэ скажу спасыбо! Там, у костра, тэбэ холодно было, мне холодно было… Чэкмэнь твой, – ты нэ взял его сэбэ. Ты его высушил, дал мне. А сэбэ ничэго нэ взял. Вот тэбэ спасыбо! Ты очэнь хароший человэк – я панымаю.