Мой врач
Шрифт:
— Но ведь ты расскажешь не всё, правда? — рассмеялся Финьо.
II.
Когда-то во Вторую эпоху
Ammenya…
Мамочка…
Фингон несколько раз позволил Гил-Галаду назвать его так, когда никого рядом не могло быть.
Фингон рассказал сыну всё о его рождении, когда тому исполнилось четырнадцать. Он приехал навестить Гил-Галада, уже зная, что ему предстоит этот разговор, и, как это ни было тяжко, мысленно приготовился к тому, что после такого признания сын его отвергнет или почти отвергнет. Но держать его дальше в заблуждении Финьо больше не мог. Больше всего королю не хотелось, чтобы сын узнал об этом от кого-то другого и тем более — чтобы у Майрона
Финьо не подозревал, насколько сильно страдает его сын от того, что не знает ничего о своей матери. Позже Гил-Галад годами переживал из-за того, что он, четырнадцатилетний мальчик, отчаянно старался сдерживать себя даже в этот момент и не сказал всего-всего, что хотел. Но Фингон на самом деле был абсолютно счастлив, потому что после нескольких минут первоначального недоумения, непонимания и шока на него обрушилась волна восторга и счастья, которую он почти физически мог ощутить; мучительные месяцы беременности сейчас окончательно стали для него счастливым воспоминанием.
Сын спросил его об отце; Фингон нехотя объяснил. Гил-Галад отнёсся к этому без особой радости, но, к счастью, не стал расспрашивать, почему именно Маэдрос стал его отцом и как это произошло. Сын относился к Маэдросу прохладно, и эта новость, с огорчением понял Финьо, отнюдь не заставил его думать о нём лучше.
— Ammenya, — почти беззвучно шепнул сын ему на ухо.
Tatanya…
Папочка…
Даже мысленно Гил-Галад так не называл Маэдроса. Никогда. Он осознавал, что рядом с ним находится его отец, тот, плотью от плоти которого он является, но воспринимал это всегда как-то отстранённо, сухо; он понимал, что это какая-то часть его существа, но любить его для него было всё равно, что любить собственные глаза или волосы — ну есть и есть. Во время одной из последних встреч Маэдрос дал Гил-Галаду понять, что догадался (хотя не сказал, как именно), кем он ему приходится. Гил-Галад односложно подтвердил, что и ему всё известно, и не стал продолжать этот разговор.
Но этим вечером, слушая беседы других о давно прошедших временах, где не упоминались ни Маэдрос, ни Фингон, Гил-Галад стал тосковать. Может быть, это было потому, что сейчас, когда Элрос ушёл из жизни, Элронд стал откровеннее с ним и иногда делился отрывочными воспоминаниями о Маглоре и о Маэдросе; рассказал, что однажды, упав с коня, сломал запястье и чуть не потерял сознание от боли. (Эрейнион припомнил, что Фингон тоже когда-то так сломал руку). Маэдрос легко подхватил Элронда, будто бы тот ничего не весил и сказал: «Не бойся, hinanya, дитя моё, другие ломают, и ничего, это пройдёт». Эрейнион словно увидел Маэдроса рядом с собой, его высокие скулы, резкие черты и волосы, рыжие, блестящие, яркие… Может быть, сейчас он навоображал всё это себе, но он вдруг ощутил, что Маэдросу, наверное, хотелось взять на руки не Элронда, а его, своего сына, сына, похожего на того, кого он любил и назвать его «дитя моё»…
И посредине чьей-то реплики Гил-Галад резко встал, пошёл к выходу; потом он остановился и резко сказал вслух, ни к кому не обращаясь:
— Если бы… если бы я был там… я держал бы его за руки… я не отпустил бы его… я не дал бы ему взять в руки оружие… Tatanya…
— Но Эрейнион, ты же не мог помешать отцу встать во главе своих войск, — покачал головой Келебримбор. — Он не мог отступить… И не вини себя, тебе же ещё не было двадцати, разве Фингон мог позволить тебе вступить в бой?.. И ты…
— Ты не понимаешь. Вы все не понимаете, —
Он заметил стройную фигуру у одной из высоких колонн галереи. В саду горели светильники в красных и синих стеклянных чашах; длинные русые волосы того, чьё лицо было почти скрыто в тени, переливались розовыми искрами.
— Бедный Маэдрос, — сказал с улыбкой Аннатар. — Бедный, бедный Маэдрос. Никто, кроме тебя, и не вздохнёт о нём.
— Я жалею его, — сказал Гил-Галад. — Я всегда его жалел. И всегда был ему благодарен. Пусть я слишком поздно научился его любить.
— А ведь ты и мне кое-чем обязан, верховный король, — заметил Аннатар.
— Нет, я тебе ничего не должен, Аннатар. Эту жизнь подарили мне мать и отец, и я — эрухини, дитя Илуватара.
— А не хочешь ли ты…
— Нет, я ничего от тебя не хочу, — ответил Гил-Галад и побежал по садовой дорожке — туда, где его ждали.
473 год Первой Эпохи
Гил-Галад знал, что Татиэ вернётся к нему. Верил, что ей никто не сможет повредить.
Три года назад она уехала с Эмельдир навестить её сына, Берена и его молодую жену Лютиэн; хотя дороги теперь были опасными, а сейчас, после Битвы Бессчётных слёз добраться из Оссирианда сюда, к западному берегу Белерианда было практически невозможно — он верил, что она вернётся. Ведь она всегда была с ним. Почти с самого рождения. И до рождения. Фингон ведь рассказывал, как Татиэ приносила ему еду, как утешала, когда он впадал в отчаяние и говорил, что ему хочется, родив этого ребёнка, бросить его здесь, в лесу и бежать прочь.
Он издалека увидел, как она сошла с корабля; до сих пор на корабле она чувствовала себя неловко, как и неловко ездила верхом, хотя бегом бегала едва ли не быстрее коня: всё-таки она была лесной эллет. Как обычно, на ней было тёмно-синее платье — наверное, то самое, что прислал ей Фингон в подарок ещё прошлой зимой; больно думать, что оно сносится, осознал Гил-Галад; надо бы попросить её отложить куда-нибудь хоть лоскут от него.
Он побежал навстречу ей по берегу; ракушки хрустели под ногами, сосны справа от него цеплялись за камни, их корни почти доходили до полосы прибоя, и он чувствовал запах моря и ветвей. В последнее время, живя здесь, он попробовал семена сосен; хотя другие уверяли его, что они несъедобны или посмеивались над ним, говоря, что он превратился в настоящего авари, но ему это нравилось. Он был всё ближе и ближе; Татиэ шла к нему, в руках у неё была какая-то корзинка; её волосы были распущены, и теперь он видел её лицо.
Что-то в нём хрустнуло, померкло, закрутилось; свет исчез, исчез горизонт, исчезли облака, истаял, наконец, и воздух вокруг; осталось только её лицо, её глаза, осталась только она, и он знал, что для неё тоже существует только он — теперь и всегда.
— Neth…* — сказал он.
— Mel…** — сказала она.
— Это я. Это я, — снова повторил он, не веря себе самому.
— Теперь я вижу, — ответила она. — Теперь я вижу.
— Но ты ведь не так долго ждала, правда? Правда, жена?
— Целых двадцать пять лет. Двадцать пять лет без тебя — это очень долго. Очень. Дольше, чем сорок тысяч лет с тобой.
*Neth — юная дева
**Mel — любовь
P.S. Занавесочная история :)
В чертогах Мандоса
ФИНГОЛФИН: Дорогой дедушка, пожалуйста, вернись в Арду, ты так там нужен! К сожалению, папу я уговорить не смог, но может быть, хоть ты?
ТАТА: Конечно, милый Ноло! Дорогие дети! Мне так хочется для вас хоть что-то сделать …
Перед троном Намо.